|
6
…В доме стояла бессмысленная тишина. Вещи потеряли связь друг с другом, стали пустыми и лишними, просто нагромождением. Это само по себе уже делало их враждебными, как будто они предали их всех и встали на чью-то незнакомую, чужую сторону.
Звуки ссоры внизу затихли совсем недавно, это было так страшно и неожиданно, что Алиса закрыла руками уши. Отец с матерью спорят о том, кто больше виноват: Артём или Кирилл… Папа кричит, что Артёма оговорили, мама считает, что нужно во всём разобраться и уж во всяком случае Артём виноват не меньше Кирилла…
А она смеётся над обеими версиями и, подходя к окну, жалеет, что так высоко. Папа рассказывал ей, что когда встретил маму во второй раз, в доме был только один этаж и её комната находилась внизу. То есть второй этаж был, но у мамы и дедушки с бабушкой не было возможности обустроить его. А папа сделал это и даже мансарду пристроил, и её спальня, как и остальные, давно была на втором этаже. Вот если бы первый этаж… она бы вылезла из окна и убежала, но отсюда ей не спрыгнуть; и так нехорошо и стыдно, что она такая трусиха.
Поняв, что она не верит и не поверит, папа сделал немыслимое – забрал мобильный и запер её на ключ. Со словами: «Прости меня; но ты знала – я буду тебя защищать». Алиса знала: он ездил к Зорькиным и пытался «разобраться». Но Кирилла не было, а когда он наконец приехал, мама не допустила ничего плохого. Мама теперь всегда бледная и не плачет. Если она заплачет, отец может на всё наплевать только потому, что она плачет, а она этого не хочет, она хочет, чтобы он всё понял сам.
Больше всего доброе сердце Алисы приводили в ярость на саму себя мгновения, когда она допускала, что всё, в чём подозревают Кирилла,– правда. Вот бы окаменеть ровно на ту часть, что отстранённо не помнит ни о чём, которую невозможно согреть никакими воспоминаниями, никакой живой и имеющей причины уверенностью. Эта уверенность, как зелёный куст, есть у неё корни, есть листва и цветы, есть прошлое и будущее. А эти секунды – голые и мёртвые, и оттого разрушающие. Если б она умела мыслить односторонне, ей было бы в тысячу раз легче. Но боязнь чего-то не понять в людях, обидеть, обвинить напрасно укоренила в ней привычку рассматривать всё с разных сторон, которую она собиралась сделать своей профессией, - и привычка эта тоже имела свою изнанку. Она заставляла представлять, что Кирилл – вовсе не тот Кирилл, которого она знала и чувствовала, а расчётливый и бессердечный юнец, увидевший в ней свой выигрышный билет или, по крайней мере, возможность его получить.
А противодействие было одно. И это были даже не воспоминания, воспоминания ведь тоже можно развернуть: зло умеет принимать самые разные обличья. Потому что, кроме очевидных «злых», в основе любого зла – причины «добрые»: боль, разочарование, нанесённая кем-то давно забытым обида… И дело даже не в воспоминаниях, а в том, что она просто знает: Кирилл не такой. И никакие выкладки, никакой гипноз не помогут ей доказать это.
…Но память, память, конечно, в эти дни всё же была главным для неё. Например: в загородном отеле они танцевали. Музыка вторглась в их пространство, они оба услышали и ощутили её. Эта музыка удивительно шла Кириллу, она была не быстрой и не медленной, но спокойной, прочной, утверждающейся во всех уголках существа. Голос певца ничего не требовал, не забирал, он сам был настроением, питательной средой, дыханием. Не задумываясь об этом, они смеялись, но ушли наверх, незаметно наполнившиеся…
…«Кирилл», - шептала Алиса, прижавшись лицом к оконному стеклу. У неё нет союзников, нет друзей – мама обещала поговорить с ним, но и она сейчас далека от неё. Алису преследовало ощущение чего-то скрытого, какой-то подкладки и того, что, не будь этого, мама, возможно, и доверилась бы ей. Ей даже показалось – Катя без ожесточения говорила о Кирилле сегодня. То ли невольное уважение к силе её любви, то ли с папиным настроением не совпало… И всё же что-то мешало матери, словно отгораживало вытянутой ладонью. Знать бы что… может, тогда можно было бы всё изменить.
…Папа вчера спал в кабинете. Кабинет находился под её комнатой, Алиса слышала, как папа ворочался. Старый кожаный диван скрипел, но, в отличие от работы, в семье отец был консервативен и привязчив к вещам и менял мебель только в крайнем случае. К тому же для сна диван не предназначался и до этой ночи никто в кабинете не ночевал.
Это было тоже страшно и неожиданно, и это чувствовала не только она. Все домашние ходили на цыпочках, Марья Николаевна даже предложила увезти на пару дней Валеру к себе – он сходят в зоопарк и детский развлекательный центр. Но папа не отпустил, он словно боялся, что прежняя семья, как и прежняя жизнь, распадается и делал всё, чтобы удержать её…
Вчера он вроде бы пытался найти объяснение. Поговорив с Алисой, обнял и поцеловал. И она целовала его в ответ, крепко-крепко, благодарно: он не может верить всему этому, так же, как она.
Но потом в спальне произошёл, видимо, какой-то разговор, после чего папа появился в кабинете. А сегодня… он запер её, и мама не могла смириться с этим, и Алиса впервые слышала, как она повысила голос; из этого-то спора она и узнала, что папа считает во всём виноватым Кирилла…
***
С безразличным и напряжённым лицом он шёл в толпе студентов по «кишке»-переходу, и кто-то за локоть задержал его.
- Надо поговорить, - сказал Кирилл и решительно потянул его в сторону. Артём вырвал руку и сам отошёл к фонтанчику у самой стеклянной стены. Внизу, далеко внизу, был двор университета, на скамьях сидели люди, ветер трепал последние стебли на клумбах.
- Быстрее, у меня пара.
- Ничего, пропустишь.
Кирилл пристально смотрел на него, и Артёму стало не по себе, как всегда в его присутствии, - как он уже понял. И зачем он связался с ним…
- К Лисичке больше не подойдёшь. Имя её забудь, - тяжеловесно сказал Кирилл, и на мгновение Артём потерял ощущение собственного «я», так сильно было налетевшее вдруг предчувствие.
- Ты чего это распоряжаешься? Ничего не перепутал?
- Это ты, кажется, перепутал. Всё со всем и всех со всеми. Лисичку с кем-то другим, меня…
- Тебя?!.. Слушай, Зорькин, отстань от меня, по-хорошему пока прошу…
- Да кому ты нужен? Папе только своему? Даже Скворцову настроить против себя умудрился.
- Не лезь ко мне и в мою жизнь, ещё раз говорю, - побелел Артём. Это был не слабо, но он ещё не знал насколько. – Ходишь, как девочка, сплетни по универу собираешь… Со Скворцовой я сам разберусь, и с собой тоже…
- Разберёшься. Я вижу, как ты разбираешься.
- …и всё-таки: кто тебе сказал? Королёва, она же у Маринки в группе самая информированная?!..
Но он уже понял. Он уже знал. Она ведь предупредила его…
- Папа твой. Андрей Палыч Жданов, знаешь такого?
- Что ты несёшь?.. Совсем мозгами поехал?..
Бедный мальчик, думал Кирилл. В конце концов и Палыч отвернётся. Сейчас он защищает его – а что ещё он должен делать? Нападает на чужого, своего оправдывает… Кирилл не стал его разубеждать, сказал только ещё раз, что любит и всегда любил. Это просто, очень просто. Если бы её отец ударил его, он бы и это принял, не ответил бы. Он даже готовился, но там была её мать и тот, видно, не решился… пока…
…Но надо бы просветить этого судию. Похоже, никто пока этим не озаботился.
- Твоя Скворцова рассказала Ждановым о нашем разговоре в «Мейерхольде». Она от Мирошниковой узнала…
- От Мирошниковой? – Сделав вид, что позабыл об эпизоде с Лерой, Артём холодно прищурился. - А эта откуда знает? Из твоей постели?
Кирилл протянул руку и с жадной силой сжал его запястье. Придвинулся к самому лицу. Ему нужен был тактильный контакт, нужно было приложить свою силу. Алисы не было, а он уже так зависел от её близости, что маялся и даже спать не мог, потому что не знал, когда она уже наконец вернётся. В том, что она вернётся, он не сомневался, но это была не разлука с чётко определёнными границами – как если бы она, например, к подружке-итальянке уехала, - а что-то незапланированное и то, чего никто не ожидал, а значит, не знал, когда закончится.
…- Ты идиот? – тихо спросил. – Неужели ты ещё не понял, что мне никто, кроме Лисички, не нужен?
- Ну, я же говорю: ты меня с «Андрей Палычем» перепутал… Это ты ему говори про любовь, а я-то знаю, что тебе
нужно…
- Знаешь? – усмехнулся Кирилл. – Что ты знаешь? Веришь всему, что тебе говорят?
Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза, и Артём попытался выдернуть руку.
- Всё равно тебе не поверят. А мне – поверят… А я буду говорить то, что ты мне говорил… «Сделаю и отвалю, а может, и нет, может, и породнимся»… помнишь?
- Помню, потому что специально говорил. Чтобы тебя, дурачка несчастного, остановить. И остановил бы, если бы не узнали. И сейчас остановлю, только по-другому. Делай и говори, что хочешь, но её оставь в покое. Иначе никакой папа не поможет… я тебе не папа и не мама, и даже не отчим, а будешь иметь дело со мной. Ты понял? – без злобы он рванул его на себя, и Артём невольно согнулся.
- Как ты своё защищаешь, - хрипло проговорил он. – Что, понравилось? Думаешь, я не понимаю, что ты с ней спал? И «Зималетто» - не последнее дело… Только ничего у тебя не выйдет. Отец тебя на порог больше не пустит. Я его лучше знаю. Так что можешь с «Зималетто» навсегда попрощаться…
- Это не твоё дело, - с сожалением отпуская его и отступая, сказал Кирилл. – Я у тебя советов не спрашиваю. И воспитывать тебя тоже не буду. Таких уродов даже в детстве убивать лучше, а теперь тем более поздно. Но, может, кто и попробует… только не я. Всё, иди на свою пару, - он улыбнулся, видя, как по-детски беспомощно, обиженно застыл Артём. – Может, и выйдет из тебя толк. Годам к тридцати.
И, излишне широко, брезгливо обойдя его, он пошёл к выходу из опустевшей «кишки». Откуда-то с той стороны, где он поцелуем защищал Алису от ветра в осеннем лесу, налетела на переход песня. Он не сразу понял, что это та песня, под которую они танцевали, но сразу понял, что сегодня он хотя бы по телефону услышит Алису. Всё ерунда! И всё у них ещё будет…
…И тут же ему позвонила Катя. И сходу, даже не поздоровавшись, как будто это было в порядке вещей и она была его союзницей, он попросил её уговорить Лисичку включить мобильный (он думал, что Алиса растерялась и поверила отцу), но Катя сказала, что хочет поговорить с ним…
***
…- Андрей Палыч, факс по выставке пришёл, - заглянула в дверь Галина. – Вы сейчас посмотрите или потом напомнить?
И два вопросительных взгляда, ещё и Малиновского, устремились на него. Он ничего не ответил, махнул рукой и, встав, отошёл к окну.
Две-три минуты Малиновский поизучал факс, всё-таки оставленный секретаршей, потом примерно столько же – спину Андрея. Ничего такой свитерок, стильный, в ромбики. Собственно, что-то другое по спине понять было трудно – даже не сутулился, как часто, когда что-то случалось.
Не успел Малиновский спохватиться – этот, в ромбиках, уже пальто с вешалки снимает.
- Поеду я, - бормочет, - надо мне.
- Куда тебе надо? А выставку подтверждать?
- Подтвердишь…
- Да что с тобой?
- Нормально всё. Нормально, Малиновский… Мне насос купить надо.
- Что?!
- Насос. Для сада. Ну что ты, не понимаешь? – разозлился вдруг, ожил. – Насос сломался, покупать еду!
- Ну-ну, давай, - Роман проводил его взглядом.
Совсем на этом мальчишке помешался. Вернее – на девчонке. Своей. «Моя!..» - так орал в тот дождливый вечер, когда эпопея с Лисичкой и её бой-френдом была закончена и они отъехали до дома подальше – «покурить». Роман на всякий случай даже окна в машине задраил.
А потом Лисичка заболела, и что был Андрей на работе, что не было – всё одно. Роман даже помощь свою предложил – может, действительно с девочкой что-то серьёзное? Но ничего вразумительного в ответ не услышал, а со вчерашнего дня и вовсе – как начал Жданов бормотать, так до сих пор и бормочет… Словно какие-то винтики в нём развинтились, болтики разболтались… Вон даже Галина в приёмной обрадовалась, что ушёл, - ей, видно, тоже про насос сказал…
…Да, не знал ничего Малиновский. Да и как, да и что сказать? Что всё перекосилось, как внезапно съехавшая с петель дверь, полетело в тартарары, испарилось, как дивный сон?..
Люблю, говорит его дочь. Она любит! А он – нет? Её?..
Но это было бы полбеды, с этим бы он ещё как-нибудь справился. Но как пережить то, что они узнали? Он же чувствовал, он же знал, что что-то здесь не так. Что он, враг своему ребёнку? Да пусть любит на здоровье… потом когда-нибудь… лет через пять или десять… да он бы только рад был! Но он же ещё после этой простуды понял: хорошего здесь не жди, и как в воду смотрел!.. «Алису любит» он, видите ли! Подонок! Мерзавец! Да он его!..
А Катя, его Катя, которая не то что понимала всегда – дышала за него, - вдруг взбунтовалась!.. Даже вернувшись от Зорькиных (где еле сдерживался), он старался спокойно с ней говорить. Он сразу понял, что почём, и сразу решил, во что будет верить.
- Кать, смешно. Что эта девчонка слышала? Артём ей сказал: за сестру волнуюсь. Где тут обман? Сами додумали? Обиженная подружка счёты решила свести? Уговаривал обмануть? Откуда это известно? Ах, он сам ей сказал? А она и предавать побежала?.. Не ве-рю!..
- Хорошо, скажи, как было, - тогда ещё тоже спокойно предлагала жена. Она сидела за туалетным столиком и, положив подбородок на руку, в зеркало смотрела на него. А шёлковый рукав её халата, как всегда, скатился к локтю.
- Поссорились… кто-то на кого-то не так посмотрел, что-то не так сказал, и понеслось!.. Он ушёл, а она сюда бросилась – мстить…
- Ты считаешь, что она выдумала про деньги?
- Выдумала, - убеждённо и снисходительно подтверждал он. – Всё выдумала. Артём просто так, ну как там у них бывает, ляпнул ему про Лисичку, мол, нравится он ей, – ну, а отпрыск нашего банкира и зацепился! Сра-азу смекнул, в чём его выгода. Да она бы всю жизнь его в своих глазах купала! И в деньгах папиных… Ты думаешь, я такой дурак, не понимаю, что она выросла, не вижу, какой стала? Что теперь ни один прощелыга мимо не пройдёт?..
- Только прощелыга? А нормальный парень не может?..
- Не может, - отрезал Андрей. - Такой – не может. Почему уже несколько лет как его след простыл? Дружили, дружили маленькие – и вдруг как отрезало? От любви большой? Так тянуло его к ней, что дольше десяти минут не высиживал. И в баре этом – не он ли эту девку в бар вызвал, когда отсюда, с дня рождения, уехал? Как её? Мирошникова? Я ещё выясню, кто родители, был у меня знакомый по оборудованию… Может, он и сейчас с ней встречается? А Лисичку – любит… умирает от любви просто, - и зло-насмешливо он закатывал глаза.
- Если бы я не знала причину, я бы сказала, что тебя – не знаю, - грустно говорила Катя. – Но ты просто боишься её потерять… Не будет Кирилла – будет следующий. И он тоже будет проходимцем, даже если ни в чём не будет виноват…
- Я бы тоже сказал, что тебя не знаю. – Он был задет; её слова, её сопротивление тоже вносили лепту в разрушение, которое чудилось ему теперь во всём. – Мы же всегда понимали друг друга. И днём ты не защищала его. Зачем ты споришь? Из принципа? Зорькина жалко стало? Или тебе так нравится… Артёма обвинять?
Это он зря сказал; ещё не договорив, понял. Но что ему делать, если даже она - против него?
- Не то, не другое и не третье, - ответила она. – Просто я вижу, что ты необъективен, что для тебя второстепенно то, что случилось, главное, что подвернулся случай обвинить Кирилла. А Артём… ты знаешь, как я относилась… как я отношусь к нему…
- Ну, прости, Катюнь, я не хотел, - подавленно перебил он. – Но что я должен думать, если ты не желаешь видеть очевидного? Вспомни…
…Но это тоже был – запрещённый приём. Когда-то он дал себе слово не упрекать её в слепоте в отношении Марка, не бравировать своей трезвостью и правотой. И никогда этого не делал – до сегодняшнего дня…
А вспоминал часто. Это невозможно было забыть. Вот тогда тоже – упиралась до последнего, ничего не замечала. Как его это с ума сводило! Она уезжала на работу – и начинался ад. Он каждую минуту представлял себе, как защищённый её доверчивостью паук плетёт свои сети, а она смеётся со стулом в обнимку и ничего, ничего не чувствует, ни капли опасности!.. Ну, а потом он эти объятья со стулом воочию, на фотографии увидел… как и паук в свой объектив. Фотограф хренов… А Андрей как-то вмиг устал. Обмяк, опустошился, ничего не хотелось. Представил, как в очередной раз начнёт ей что-то доказывать, - а она будет смотреть этими всепрощающими своими глазами… он уехал и телефон выбросил в снег.
Нашла его, приехала… он слушал её, остервенело вонзая лопату в сугроб, выросший перед родительским домом, и ненавидел себя. «Открыл глаза», заставил подчиниться… И зачем всё это? Воспитывал? Можно же было по-тихому паука придушить?..
Потом просил за всё прощения, так стыдно было. Она тоже просила – как-никак прав оказался. А у него одно желание было – забыть поскорей, чтобы она забыла.
…Сейчас тоже попросил, испугавшись, искренне. Но что-то уже пролетело, и так светло, как всегда, уже не было. И, пока кто-то с кем-то в главном не согласится – не посветлеет, хоть миллион раз повтори «прости»…
Он почувствовал, что должен уйти. Как последний идиот, с подушкой и пледом в кабинет спускался. Потом ворочался и полночи вместо размышлений о судьбах семьи просто её перепачканные землёй пальцы вспоминал.
Накануне, вернувшись от Зорькиных, он был в доме, а она работала в саду. Почти не разговаривали… Растерянные ещё были, трудно всё разом в себя вместить. Как будто забыть старались, как будто всё уже осталось позади. Он весь вечер с Валериком в железную дорогу играл (так страшно было отпустить его из дома, не отдал), а Катя с Марьей Николаевной в саду работали, что-то там перекапывали, поливали… На языке садовника Павла это называлось «положить на зиму». А вообще, без ЕленСанны сад уже не тот. Пусть даже она «итальянским» уголком и не занималась, только Катюша. Цветники, обложенные камнями, журчащие ручейки и огромные бетонные вазоны, почти скульптуры, - Анджело помогал… ЕленСанна с недоверием относилась, хоть эстетики не отрицала. «Дух» важен... Вот без её «духа» сад уже и не тот.
…Андрей выглядывал в окно – Катя носила тяжёлые лейки. Общая система полива в порядке, но автономный насос, обслуживавший этот цветник, барахлил. Что-то в этом символичное было… Стоит осмелиться признаться себе, что старый насос не подлежит ремонту – всему свой срок, и новый купить – и всё опять заработает…
А потом Катя пришла в дом, и он всё глядел на её грязные руки, на печальную и храбрую улыбку, пока Валерик будку сторожа и кабину машиниста ей показывал. Так они и промаялись до позднего вечера и, лишь оказавшись в спальне, поговорили. И тут предсказуемо выяснилось, что до мудрости обещанной – как до Луны. Легко быть мудрым, когда детей не касается. Артём! Лисичка!.. Он проснулся под утро на своём скрипучем диване, как от удара, от вскрика; с сердцем что-то происходило… он втопил в подушку лицо. И её, и его - будет защищать. Никто иного от него не потребует – права не имеет. Он вспомнил, с каким чувством недавно вышел от сына, - надежда, надежда, а это что-нибудь, да стоит. Он всё исправит, он загладит… даже в мыслях ничего плохого о Кире не допустит. Отныне и вовек – самая лучшая, самая правая, самая… ну вот, а он же только что себе пообещал.
Потом он ещё позволил себе помечтать о прошлом. Как они детей ждали, а потом растили, как стояли рядом на показах, запелёнутые в наряды и улыбки а-ля «так надо» - сперва втроём, потом вчетвером, когда Ванька появился, теперь вот Валерик подрос… А как она боялась мышей! Он расплывался в улыбке. В самом-самом начале обратились в дизайнерскую фирму и в ожидании приезда дизайнера поднимались на «чердак», будущее планировать – расстановку мебели, карнизы, уровни… В самый неподходящий момент пробегало под ногами крохотное, приятного дымчатого цвета существо, и Катя визжала и, себя не помня, мгновенно вспрыгивала на колченогий стул – единственный предмет, неизвестно как оказавшийся здесь. Он хохотал: «Да тихо ты, стариков и Лисичку разбудишь!», подставлял ей плечо и уносил, а она лупила его кулачками по спине, – и в следующий раз он уже ждал тихого шороха в углу или под ногами, чтобы потом вот так, по скрипучей лестнице, уйти с ней отсюда, где в воздухе висела, казалось, вечная взвесь пыли, побелки, измельчённых опилок, ещё чего-то… И как потом было жалко этих мышек травить…
…В восемь утра по этой самой, только уже модернизированной, лестнице он поднялся к дочери. Выяснилось, что у неё снова немного прыгнула температура. Сухими губами она попросила его принять Кирилла: она хочет его видеть и не верит ничему плохому про него.
Тогда он взял со столика у кровати её телефон.
- Прости меня. Но ты всегда знала, что я буду защищать тебя.
Вышел и повернул ключ в замке. Всего-то… Но теперь ей никто не мог причинить зла. Невыносимо было думать, что вот он уедет на работу, а она останется здесь, с этим маленьким, но гибельным вместилищем зла – своим телефоном…
…Катя задохнулась. Ты с ума сошёл?.. Он хотел обнять её, потому что уже очень, уже ОЧЕНЬ скучал, а вместо этого опять завязалась ссора. Он вышел из дома, и привкус одиночества и тоски примешивался к вдыхаемому им сырому воздуху. Но и Артём один. Один! Правильный Виталий, конечно, отвернётся от него, а скворцовская пигалица уже предала и оговорила. Вот и останется он с такой утешительницей, как Кира, «самой лучшей»… Нет уж, он не оставит его…
…В магазине сказали:
- Извините, такого насоса пока нет, вот как раз перед вами последний купили… Раньше надо было... Оставьте заявку, мы обязательно свяжемся с вами…
Последний раз редактировалось natally 29 сен 2010, 14:42, всего редактировалось 3 раз(а).
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Вот это телепатия...
А ведь Катя права... Андрей не хочет никому Лисичку отдавать... 
Ну вылитый Валерий Сергеевич... 
Не понравился мне тут Андрей Палыч. По одной простой причине: откуда он знает, что именно так - лучше для его девочки, которой, слава богу, не пять лет? Пусть радуется, что Алиса такая понимающая. Пока. А то ведь 
