|
7
…Они встретились в одном из любимых Катиных мест в Москве, непримечательном, непарадном и оттого привлекательном. На другом берегу реки – закопченная изнанка заводских строений, огромные, чадящие день и ночь трубы. Там, дальше, где река делает изгиб, всё красиво: традиционные сизые ели, хлещущие летом фонтаны, боязнь городскими властями пустот, не приносящих дохода, и, как следствие, яркая заполненность рекламой и рекламкой каждого сантиметра пространства. А здесь туман, вода… ещё и потому Катя любила это место, что точь-в-точь такое же было на лондонской Темзе: даже почерневшая кирпичная кладка промышленных зданий, грязно-серая, иногда отливающая зеленоватым, рябь речной воды – и, кажется, вот-вот из чёрного нутра моста вынырнет пароходик с трубой в бело-синюю полоску…
Катя бы не удивилась, если б узнала, что именно в этом здании когда-то находилась юридическая контора Дмитрия Кораблёва, к которому Андрей приезжал, чтобы узнать, что делать, если она будет препятствовать ему видеться с Лисичкой. Она уже давно знала всё, всё. Но вот сама Алиса…
- Мам, скажи, почему вы с папой тогда расстались? – спросила она вчера, когда Катя за полночь сидела у её кровати, а Андрей тщетно пытался уснуть (она знала) в кабинете…
Этот вопрос был не нов – но дочь всякий раз задавала его себе по-новому и, наверное, предполагала, что и ответят ей «по-новому».
- Это запутанная, сложная история. Я же говорила тебе: простых историй не бывает, если люди любят друг друга. Или хотя бы один из них…
- Ты имеешь в виду себя? Папа любил Киру Юрьевну, а тебя не любил?
- Всё наоборот, Аличе. Я имела в виду Киру Юрьевну.
- Бедный Артём, - сказала Алиса и своим мягким, добрым, но внимательным взглядом посмотрела на неё.
- Да, наверное. – Катя отвернулась. – Только мы все думали, что это не будет иметь для него значения.
- Я понимаю его. Я его понимаю, - и воспалённые болезнью чёрные глаза увлажнились. – Я бы тоже страдала, если бы узнала, что папа не любил тебя. И всё-таки: почему? – настойчиво вернулась она к своему вопросу. Чувствовала что-то?.. И снова Катя ответила так, как отвечала всегда, как было единственно верно. Есть вещи, которые со временем не линяют, если те, кто не был внутри, кто не прожил и пережил, их вдруг извлекают на свет…
Теперь она стояла у широкого парапета набережной, а Кирилл Зорькин сидел на нём, уперев обутые в высокие тяжёлые ботинки ноги в бетонные выступы парапета и держа руки в карманах – было холодно и туманно ещё с утра. Вышло так, что они не пошли в одну из машин, а, встретившись здесь, здесь и остались.
Его крепкая, коротко стриженная, темноволосая голова, пушистые ресницы, на которых блестели капельки измороси и которые делали его глаза и лицо удивительно доверчивыми, весь его спокойный, надёжный облик - располагали Катю к себе. Но есть вещи, которые не линяют со временем… и она чувствовала напряжение, настороженность; кто знает, может быть, только это и мешает ей.
…- Алиса любит тебя, Кирилл.
- Я знаю. И я люблю её – и она тоже знает.
- Да, она верит… Тебя когда-нибудь обманывали, Кирилл?
Он удивлённо усмехнулся, но послушно задумался.
- Да. Я сам. Когда говорил себе, что не люблю Алису.
- А когда это было, Кирилл?
Здесь он уже не задумывался.
- До того момента, когда Артём сказал мне, что она меня любит. Я уехал с её дня рождения в девять, а в одиннадцать уже знал, что люблю её. И назавтра подошёл к ней. Вы верите мне?
- Главное, чтобы ты себе верил…
- Я верю себе. С того дня верю. Сейчас всё очень просто. Екатерина Валерьевна.
Такие чистые, действительно прозрачные глаза. Всё-таки он ещё мальчик… Не было ещё опыта бездумного обольщения, бездумной, безответственной лжи, как у Андрея… Когда, даже если врёшь самому себе, по инерции, то очень убедительно…
Она ещё и ещё раз взглядывала на него. Он не лжёт себе сейчас, не пытается убедить. Значит, либо с самого начала любил, либо – ВСЁ неправда.
- Знаете, когда-то Юлиана Филипповна, когда были у вас в гостях, сказала: если не веришь человеку, надо учиться давать шанс. Тупо давать шанс. Я тогда удивился: а мозги человеку зачем? Отец потом со мной согласился… Так смешно, - и парень действительно улыбнулся, - это сейчас мой единственный перед вами и Андреем Палычем шанс – получить его… Но Андрей Палыч не даст ведь, верно? – и грустно, покорно он посмотрел на неё.
- Не знаю. Пока не знаю, Кирилл. Очень сложно всё. Артём… девочки сказали правду о нём?
Кирилл долго молчал. Закрылся, помрачнел – и ничего уже по лицу прочитать нельзя.
- Нет, они что-то перепутали, - сказал наконец. – Он только сказал, что Алиса меня любит, и удивился, что я не знаю. И всё. Он ни о чём меня не просил.
- Может быть, тебе неприятно, что в какой-то степени он повлиял на тебя и поэтому ты не хочешь признаться?
И снова удивлённый взмах ресницами.
- Нет… Мне это даже в голову не приходило…
- Тогда почему?
Он уже ответить хотел, горячо, уже чуть не попался в её ловушку, - но в последнюю секунду остановился и от этого резкого торможения чуть покраснел.
- Мне не в чем признаваться. – И голову опустил. И на волосах капельки блестели тоже. – Я сказал всё, что знаю.
- Почему тогда ты сказал Артёму, что развлечёшься и бросишь её? А может, и передумаешь - женишься?
Это был козырь. С его помощью можно было сломить это благородство, с которым она неожиданно столкнулась. И всё же, она гордилась им…
Он сильно побледнел, нахмурился.
- На всякий случай…
И умолк.
Катя вынула из кармана перчатки, медленно надела их. Большое кольцо с круглым винно-жёлтым топазом, подаренное Андреем в Праге, она носила только летом – надела утром по привычке, и перчатка натягивалась с трудом.
- Ты понимаешь, что сейчас делаешь хуже себе? Если не говоришь всей правды об Артёме… то, может быть, недоговариваешь и о себе?
- Да, понимаю, - ожесточённо ответил он. – Но насчёт шанса всё остаётся в силе.
Катя с невольным восхищением посмотрела на него. Может, он ещё и о шансе для Артёма говорит? В любом случае, он ведёт себя достойно.
- Это страшно, когда человека обманывают и обман раскрывается, Кирилл, - сказала она, когда он спрыгнул с парапета и они пошли рядом к машинам. – Тем более для Алисы, для такой, как Алиса. И, если у вас что-нибудь было…
Но она не успела договорить, он перебил её, словно из всех её слов выловил лишь одно, имеющее значение:
- Было. И будет! – убеждённо сказал он.
…Катя отвернулась, чтобы скрыть потрясённую улыбку.
***
…- Ну, и слава богу, - сказала мама. – Избавились от этой блаженной семейки…
- Лиля, перестань, - одёрнул отец. – Семья здесь ни при чём. Они сами разберутся…
Но Лиля почему-то не могла перестать и даже сама собственному блеску в глазах удивлялась. Она так и не смогла принять того, что соседка никогда не устраивала светских чаепитий и одевалась так, как будто не думала об этом. В облике самой Лилии Скворцовой каждая деталь подчёркивала приложенное усилие. Вячеславу это нравилось, она сама ему нравилась, но и против Кати он ничего не имел. Стоило только найти свою женщину, Андрей Жданов оказался глубоко семейным, домашним человеком – ну, и ради бога, лишь бы были счастливы. Себя и жену-то он по-настоящему счастливыми всё равно назвать бы не смог.
…Вот и всё. А ведь когда она услышала голоса внизу, бросилась туда с немым криком внутри: «Мама, спаси меня, я хочу к нему!..»… Вошла и увидела мать в кресле с прикрытыми глазами и томно вытянутыми красивыми ногами. Рядом, на полу, ярко голубели туфли на двенадцатисантиметровом каблуке. Кричать Марине расхотелось, она опустилась на пол рядом с креслом матери и её туфлями и просто тихо сказала: «Я поссорилась с Артёмом…» И услышала…
…Она вздохнула и вышла из комнаты, провожаемая сочувственным взглядом отца. Тяжело, как старушка, поднималась по лестнице к себе. Ей руки-ноги оторвали – а мама радуется…
А в комнате опять будет телефон! Избавилась от него на несколько минут - и сейчас снова смотреть на него! А может, вышвырнуть? И посмотреть, как он будет сквозь голые смородиновые кусты, как живой, продираться и в конце концов всё-таки шмякнется на зыбкую осеннюю землю, попросту грязь? Телефон стоил многие тысячи, только в прошлом месяце папа купил, в начале учебного года… Жалко.
Жалко. Жал-ко…
Уже открывая дверь своей комнаты, она знала, что позвонит. Побыла гордой, пора честь и знать. Вернее - бесчестье… И, испугавшись этого слова, Марина схватила сумку и, зажмуриваясь, чтобы не видеть ничего вокруг и, в частности, телефона, – снова выбежала в коридор. Прислонилась спиной к двери – «а всё-таки я сильная…».
На улице злой ветер разгонял стойкий, ещё утренний туман, рвал остатки листвы, хлестал по лицу. Всё так же зажмурившись, но теперь уже от ветра, Марина прошла в гараж. Её машинка, её отрада… Она дружественно погладила светло-фиолетовую закруглённую мордочку, и показалось, что машина улыбнулась своими забавными круглыми фарами-глазёнками в ответ.
Уселась в машину и снова пригорюнилась. Куда ехать? Опять в университет? К Наде? Нет, к Наде больше просто так нельзя. У неё целыми днями жених теперь. Так странно было вспоминать, что ещё пару дней назад она думала об этой свадьбе, готовилась… А теперь даже не помнит, какое число. 27-е? 28-е? Надо в календаре посмотреть…
Если они не помирятся, она пойдёт на эту свадьбу, только если там не будет ЕГО. Она этого не вынесет, нет, лучше на всю жизнь забыть о друзьях и их свадьбах. С Надей она ещё не говорила и подозревает, что той эта идея не понравится, - но она уговорит её. Кто ей дороже, в конце концов? Но он, конечно, пыль обаяния в глаза пустить умеет, Надька когда-то тоже млела от него…
Марина снова закрыла глаза. Сегодня рано утром, ещё до занятий, она видела Юлю – та даже не заметила её, прошла мимо, высокая такая, чувственная. Недосягаемая в своём превосходстве, в том, что не намеренно НЕ увидела её… А Марина стояла и смотрела, просто пожирала её глазами, как будто, глядя на Юлю, можно было увидеть - как они были вместе…
Она тогда была жалкой, жалкая и теперь. Ну, выскочила, убежала – далеко ли? Всё равно ведь не может без него. Без его странноватых шуток и сентенций… доброй улыбки, наивной веры в исключительность и справедливость бытия. Да-да, и только она поняла это… Ведь он и обвиняет отца и сестру только потому, что сам не может смириться с тем, что всеобъемлющего добра не бывает. Что отец мог не любить и оставить мать – и по-прежнему любить его самого, и не меньше, чем Лисичку – дочь от любимой… «Или-или», как-то сказал он ей. Потому и любить их не хочет, и стыдится этой половинчатой, как он думает, любви.
А как он любит маленьких детей! Как трогательно слабеет, каким мягким и доверчивым становится его лицо, когда он видит малыша на улице!.. Да он и сам – дитя. Взявшее её в плен…
Артём снился ей сегодня (а может, просто бредила в своей полудрёме): волосы у него почему-то вились и отросли длинными, как у девушки, до плеч, он улыбался, просто улыбался. И так захотелось ей нарисовать его, она ведь неплохо умела когда-то, хотела стать художницей, но не нашла у родителей особого понимания и бросила… И она во сне стала рисовать: вот сюда и сюда тени посадить, а здесь высветлить, а вот у этого уголка рта черту подлиннее провести, так улыбка значительней становится… Утром встала и даже не смогла вспомнить, где карандаши лежат. Где-то были, а где – не помнит. И, чтобы найти, надо утро убить – садиться на корточки, тянуться вглубь шкафчиков стола, вывалить всё на пол… измученная ночью, даже думать об этом устала и просто пошла в университет.
Но мысль о рисунке продолжала лезть в голову, вот и сейчас – вспомнила. И осенило! Она поедет на Тверскую, в художественный салон, и там всё-всё купит. Новенькое, самое лучшее, и ничего искать не надо. Положит на стол и будет засыпать, глядя на рисунки. А потом позвонит. «Ты не хочешь на себя посмотреть? Долг платежом красен…» Он же её фотографический портрет сделал? Она холодела при мысли об этом портрете. Во всю стену у него была ОНА, а теперь?.. Представляла, как он вставал коленями или и вовсе ногами на диван и сдирал портрет со стенки…
Как ни странно, о своём разоблачении Артёма перед Ждановыми Марина почти не думала. Почему-то казалось – неважно это для него. Не боится он. Не для того он всё это затевал, чтобы так и пропало. А и пропало бы – Зорькин-то в Лисичку влюблён… Весь универ уже знает. А то, что она отомстила, - поймёт. ОН поймёт…
И о Ждановых, о своей роли – старалась тоже не думать. Она про себя знает, что она не плохая. Всё как-нибудь устаканится, утрясётся. Ей бы вернуть Артёма. Чтобы быстрей, вот прямо сейчас - был здесь, с ней…
Она съездила в салон, купила всё, что нужно, и, чтобы оттянуть неизбежный момент капитуляции - звонка, заехала всё-таки к Наде. Сергей, «жених» (смешное, детское слово), ушёл как раз перед ней… Надька на третьем месяце, и ничего ещё не видно. Платье свадебное плоский живот обтягивает – Марина видела, и уже не раз…
…- Что расскажу! – с горящими глазами Надя втащила её в комнату и плотно прикрыла дверь. – Не было у него ничего с Грязновой! Не было!
- Как это… как это не было?
- Вот так! Сто, тысячу процентов даю – верю Крыловой! Юленька ей жаловалась, что Жданов, гад, её прокатил. Она, вся такая воодушевлённая, на Копейницкую приехала – его нет. Ждала, как дура, час, потому что у него с телефоном что-то было. Потом ясно стало – что. Отключил, подонок, и домой, небось, спокойно поехал… А потом в универе так её отшил, как будто вообще знать не знает, она плакала… Ну, ты понимаешь хоть? Хватит страдать, бери себя в руки… Любит он тебя, это же ясно…
Марина бухнулась на диван. Во-от когда у неё руки-ноги отнялись… Понимает… Да, ТЕПЕРЬ она понимает… Воспитывает её, ломает – под себя, под свои ценности, уму-разуму учит?..
Она сжала руки так, что они побелели. Растерянности, жалкости, добрых чувств больше не было. Он заставил её быть подлой, обидеть Лисичку, чувствовать себя низкой и униженной… Доказать хотел, что она теперь ручная, что он может как угодно издеваться над ней, да ему ведь даже в голову приходит позвонить первым! Сидит сейчас и, посмеиваясь, ждёт, когда у неё волна обиды схлынет… А она и оправдывала его, и рисовать собиралась, и хотела бежать к нему!..
- Надь, скажи, тебе Серёжа говорил, что любит?
- Ну, конечно, - засмеялась счастливая Надька…
Она бы и сама не могла объяснить, почему её так убило это открытие. «Ну что, лучше было бы, если б он на самом деле изменил?!» - вопрошала Надя. Но, как ни парадоксально, она была готова просить измену. А то, что он просто обманул её и Юлю, - не могла. Просто, да не просто. Чувствовала какой-то холодок нехороший, как из погреба, подоплёку глубинную… Все эти «детские» игры ведь могут плохо закончиться. Она вдруг поняла, ЧТО со Ждановыми сделала. И у Лисички температура несколько дней высоченная была…
…Чтобы избавиться от его лица, рисунок она всё-таки сделала.
Но – не позвонила.
…Не позвонила!..
Он накрывался пледом с головой и всё-таки уснуть не мог. Какая-то каша из лиц, голосов, интонаций вертелась перед глазами. Ужасный день…
Отчим с матерью уехали «на объект в область». Как ни надеялся Артём, мать не осталась – только смотрела виновато и сказала: «Я вернусь, и мы поговорим». И у Виталия, стоящего рядом, был холодный, непримиримый вид. Перед этим у них состоялся разговор – ледяные осколки дождя, под который Артём попал утром, не ранили больше.
Он понял в какой-то момент, что Виталий обо всём знает. Но виду отчим не показывал, и вроде бы всё было, как всегда. Вот и утром, Виталий просто зашёл к нему, и они заговорили о его будущем, о «Зималетто».
- Ты же знаешь, я продам акции и ничего общего не буду иметь с «Зималетто», - расслабленно, по-дружески сказал Артём. – Возьмёшь меня к себе?
- С чего ты взял? – обратил к нему Виталий чужое лицо, и Артёму уже в тот момент всё стало ясно.
- Я думал, это вопрос решённый, - всё-таки сказал он, чувствуя, что, несмотря ни на что, перед этим человеком ему не может быть не стыдно…
- Я тоже – думал. Всё оказалось не так. Ты обманул меня. Я всегда считал тебя человеком, а ты… в общем, не спеши с акциями. Они тебе ещё пригодятся.
- Мама поедет с тобой? – после долгой минуты молчания спросил Артём.
- Да, - открывая дверь, ответил Виталий. – Она мне нужна. Но завтра ты сможешь поговорить с ней. А пока - холодильник полон и на плите обед.
- Счастливо…
Он отошёл к окну. Стоял, покачиваясь с пятки на носок, заложив руки в карманы, и смотрел, как они трамбуют что-то в багажнике, садятся в машину. Плевать. Подумаешь, моралист… И вообще, никто ничего не докажет!
Он раздражённо уселся к столу, но тут зазвонил телефон и он пошёл искать трубку по всему дому. Когда нашёл, оказалось, что звонил дядя. Артём обрадовался ему. Вот кто поймёт его, вот кто всегда смело смотрел злу в глаза!.. О главном сказать было нельзя, а душу отвести хотелось, и Артём и ему сказал об акциях.
…- Вот это да, Артюха, ну молодца! – обрадовался и дядя. - Давно пора этот клан пушкарёвский перетряхнуть… А ты умеешь идти к цели, это уже хорошо! Я на следующей неделе буду в Москве, собираюсь кое-куда сходить, кое с кем пообщаться, составишь мне компанию?..
- Да, - ответил он, но уже тихо и с досадой. То, что его так охотно одобрил человек, всегда с неприязнью относившийся к отцу, оказалось неприятным. Что он знает о нём, об их семье вообще?.. А уж если он ему расскажет о том, что хотел заплатить приятелю за сестру… Артём представил, какой гулкой, смолистой густотой дядиного баса осядет в нём это одобрение, и постарался поскорее распрощаться с ним. Никакого удовлетворения разговор не принёс.
Он снова лёг на кровать, снова укрылся пледом с головой. Так он пролежал долго, пока не зазвонил мобильный. Это был отец. Поколебавшись и в конце концов разозлившись на свою неуверенность, он ответил на звонок.
- Сынок, как ты? Тебе ничего не нужно?
…Теплея внутри и досадуя на это тепло, так же, как часом раньше досадовал на реакцию Воропаева, он помедлил опять. Если так пойдёт дальше, в девицы записываться можно, вот та же Лисич…ца себя бы так вела… Но у него было чувство, что некий круг сужается. По одному они все оставляют его – Скворцова (а ведь клялась когда-то!), отчим; а поддержка дяди ему самому не нужна. Мама… Потерянная какая-то, такое ощущение, что потеряла все точки, даже больше, чем он… Он смотрел на неё с надеждой, а она смотрела на него так, будто сама ждала от него помощи. А он бы и помог, но как? Впервые он не знал, от чего её спасать. Раньше это был отец, теперь что-то другое. И один Виталий знает – что. Так что на него и вся надежда…
- Нет, у меня всё есть! - наигранно резко ответил он и сам почувствовал эту наигранность.
- Ты… ты только не думай, что я верю, Артём. Я знаю, что ты ничего такого не делал. Это же всё Зорькин, да?
И наивная, почти детская надежда в его голосе заставила Артёма усмехнуться. Папа в своём репертуаре, свою придуманную мисс Совершенство спасает… Ему хотелось крикнуть: «Нет! Это всё я! Если бы не я, он бы даже не подошёл к ней!», но он сказал:
- Конечно. Я вообще не понимаю, зачем раздули эту историю. Ну, поговорили мы с ним, так многие знали, что Лисица в него влюблена… А дальше… а дальше я уже объяснял: он развлечься захотел, а потом жениться собрался. Сам мне говорил. Но я-то здесь при чём?
- Да ни при чём ты, ни при чём. Ты не волнуйся, Лисичка тоже тебе верит. Правда, она и ему верит…
- Ну, конечно, - не сдержался Артём. – Она же всегда всем верит…
Желание рассказать правду росло. Он представлял себе их лица… не получится выставить обманщиком Зорькина – он возьмёт этот крест на себя. Полюбуйся, папа, на своего идеального сына, вот он какой – я, на самом деле… Головокружение, уже привычное, спасло его. Чего-то его силе не хватает. Какой-то завершённости, окончательности.
И, как подтверждение, странная сладкая дрожь, нетерпеливая, покаянная, охватила его, когда сразу после этого разговора (отец обещал завтра приехать, прямо слёт парламентёров, ещё же и с матерью разговор!..) он искал в мобильном номер Скворцовой…
- Марин… Это я, не сбрасывай только… я люблю тебя, скучаю ужасно. Всё, можешь сбрасывать…
Она отключилась, но в его сердце словно добавили кислород. Какое слово, оказывается… доброе…
***
…Первым, что Катя увидела, подъезжая к дому, был тёмный проём открытой двери в освещённой комнате Алисы на втором этаже. Катя устало улыбнулась и увеличила скорость. «…Приезжай скорей, а?» - вдруг попросил Андрей, когда они суховато разговаривали по телефону. Уже тогда она поняла, что он раскаивается в своём поступке с Алисой, да она и знала, что так будет.
Она вошла в столовую и закрыла за собой дверь на все замки. Она так устала, чудовищно устала от мира за этой дверью. Сколько сейчас от Зорькина выслушать пришлось… А Яна и разговаривать не стала, ушла в спальню, заперлась там и больше не вышла…
Андрей поднялся из-за стола, за которым сидел с газетой.
- Я там тебе воды наносил, много. А насоса нет! Пока… Но обязательно будет!
Вместо ответа она подошла к нему и, обняв, положила голову ему на грудь. На свитер, который уже пропах одиночеством. Он поцеловал её в макушку, но обнимать не стал. Сердце и так билось, как ненормальное, а народу в комнате было много.
Алиса сидела в кресле с Валеркой на руках. Катя многозначительно улыбнулась ей и, снимая сына с её колен и целуя его, спросила:
- Ну, как ты? Как… телефон?
- Заряжается… - с такой же улыбкой ответила Алиса. Вот почему дверь в комнату открыта…
Она ещё побыла с папой («Катерина, мне кто-нибудь скажет, где Андреев ящик с инструментами? Он задевал куда-то, говорит, только ты можешь найти!»), с Валерой («Мам, можно я в сад больше не пойду? Там дует и я борщ не люблю!», поговорила с Алисой («Я знала, что папа поймёт, он же не мог не понять! Пришёл и бегом поднялся ко мне, открыл и телефон отдал… и всё про насос говорил. А о Кирилле всё равно молчит…» - «Доченька, вы сейчас должны подождать. Немного подождать» - и грустные, но понимающие глаза дочери), - и только поздним вечером очутилась в своей спальне. На туалетном столике стояли ярко-красные цветы.
Андрей вошёл, когда она переодевалась. Она стояла в одном белье, он взял её на руки и вместе с нею сел на постель. Но она мягко уворачивалась от его ласк.
- Андрюша, пять минут… Мне нужно рассказать… Давай поговорим…
- Поговорим… поговорим… - бормотал он, и она уже вспыхивала вместе с ним, и так хотелось раствориться в нём, своём любимом… Но из последних сил она выговорила:
- Я встречалась с Кириллом, Андрей. Я верю ему…
Он оцепенел и с усилием, словно разъединяя части одного целого, отнял руки от её, уже обнажённого, тела.
- Вот как? – медленно сказал он, поднимая чернеющие от яростной обиды глаза.
Катя скользнула с его колен и, отодвинувшись к изголовью, набросила свой шёлковый халат. Снова придвинулась тесно, поцеловала в щёку.
- Давай спокойно поговорим.
- Конечно, спокойно. А я и спокоен. Значит, ты ему веришь? И, значит, не веришь МНЕ? И – Артёму?
- Да, я не верю Артёму, но это не значит, что…
…Дверь захлопнулась с громким стуком.
Эту ночь он опять провёл в кабинете…
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
А Артёму сейчас по-моему сложнее всего 
Ну как же так? 
Мириться - срочно, и только потом личную жизнь детей устраивать. 
Куда лучше, чем принять легкое решение без оглядки на жизнь других людей, а потом - болтаться в сомнениях как флюгер на ветру. Лисичке с ним будет хорошо 
Так и вижу папу-Андрея в этой самой позе у окна своего кабинета в ЗЛ. Знаю точно, что характерные жесты и привычки часто передаются по наследству.
Понятно, что правда известна. Тут проблема в том, чтобы понять и устранить по возможности причину неприязни Артема к сестре, через правду, а не через ложь найти выход для родителей Алисы, как теперь строить свои отношения с Артемом. А покрывать его совсем бессмысленно, на мой взгляд.
