|
***
Он держал ее за руку, водил пальцами по ее ладони и внимательно слушал. Кира жаловалась. Уже не так, как раньше, когда любая выходка Жданова вызывала бурную реакцию. Правильно говорят: ко всему привыкаешь. Вот и Кира привыкла, что на Андрея нельзя положиться, и жаловалась скорее по инерции, чем действительно ощущая обиду.
– Ром, я так устала…
Он ничего не ответил, наклонился, прижался губами к ее ладони.
– Ром…
– Я скучал. – И фирменный взгляд сквозь челку, серьезный и печальный.
– Малиновский, я тебе такое рассказываю, а ты…
–А я слушаю. И ты не представляешь, что я при этом чувствую. – Он не выпустил ее руку, которую Кира пыталась вырвать. – Я скучал. Я знаю, что ты обо мне думаешь. Знаю.
– Ром, ты в который раз заводишь…
– В который раз я пытаюсь доказать тебе, что есть люди, которые ценят тебя больше, чем твой ненаглядный Жданов.
– Он такой же мой, как и твой. Он, между прочим, твой лучший, твой единственный друг, – уколола его Кира.
– Я и так жертвовал для него многим. Теперь я должен пожертвовать… симпатией к тебе?
Кира усмехнулась:
– Симпатией? У тебя симпатии меняются чаще, чем у Клочковой наряды.
– Послушай, Кира… – он чувствовал себя охотником, сидящим в засаде. Он уже прицелился, и палец уже подрагивал на курке. Теперь все зависело от выдержки и терпения. О, ждать Рома умел, умел подстерегать. И Кире не уйти… – Послушай, – он зашептал, все ближе наклоняясь к ней. – Когда ты позвонила мне из Лондона, я не поверил! Я себе запретил надеяться, что ты там, в Лондоне, рядом с Андрюхой, вдруг вспомнишь о каком-то Малиновском. Тс, не перебивай… Я был счастлив. И наплевать, что мы опять говорили о том, что Жданов ведет себя, как последняя сволочь. Пусть. Я был согласен слушать об этом хоть сутки, ради одной фразы. Ты сказала в конце разговора, что скучаешь по мне… Кира…
Она слушала его, широко распахнув глаза, словно парализованная, окаменевшая.
– Кира, – он коснулся ее мочки губами. – Что мне делать? Я сам не ожидал, что ты станешь мне так… дорога… Что ты станешь для меня… – Рома поцеловал ее в щеку, Кира не отодвинулась. – Ты для меня сейчас… я даже не знал, что способен на такое чувство…
Она вздрогнула, уперлась ладошками в его грудь?
– Заученные фразы. Ты всем говоришь одно и то же? Или как-то разнообразишь репертуар?
– Ты мне не веришь? – он не шевелился: усиль сейчас напор, и Кира, чего доброго, взбрыкнет. Ждать, не торопиться, не спешить. – Я никогда не был так искренен. Я никогда и ни одной девушке не говорил того, что сейчас…
– Я спрошу у Клочковой…
– Спроси, – он позволил себе улыбнуться. – Спроси у кого хочешь. Ни одной я не говорил, что… – он выдержал паузу, позволив Кире почувствовать, как напряглись его мышцы. Она не выдержала и спросила:
– И что же ты не говорил никому? – голос выдавал ее волнение.
Он должен был бы сказать, что любит, но она бы наверняка почувствовала фальшь. Нет не сегодня: рано. Роман Малиновский, даже влюбленный по уши, просто обязан держать такие признания при себе.
– Что никого ближе и дороже, никого желаннее… для меня нет. – И закрепить слова поцелуем, лишить ее возможности сказать что либо.
Она все еще упиралась руками в его грудь, но уже не пыталась оттолкнуть. Он не сдавался, и Кира, как ему показалась, уже сдалась, смирилась и была готова к следующему шагу с его стороны. Пальцы легко нашарили застежку юбки, потянули «собачку» вниз…
Они оба были почти раздеты, когда Кира вдруг замерла, оттолкнула Рому:
– Телефон…
– Я ничего не слышу. Показалось.
– Это Андрей.
– Не может он… – Рома был готов уже сказать, что ее ненаглядный Жданов у Пушкаревой, выгуливает свою ручную обезьянку под снегопадом.
– Рома! – она расцепила его руки, выбежала в прихожую, вернулась через секунду с телефоном. – Да, показалось… – сказала разочарованно.
Рома выдавил из себя улыбку: момент был безвозвратно потерян, все его притязания сейчас будут смотреться попросту нелепо, как же так получилось? Неужели она разыграла его? Неужели Кира может быть такой коварной? Тогда почему со Ждановым у нее все так криво? Или… просто не судьба?
– Рома, мне кажется, тебе лучше уйти, – она надела блузку, застегнула юбку. – Хорошо, что мы не сделали того, о чем пожалели бы завтра оба. Я не хочу изменять Андрею.
– Даже зная, что он изменяет тебе? – не удержался Рома.
– Да, – твердо сказал Кира, – даже зная это. Я не хочу поступать, как он.
– Ты права. – Справившись с последней пуговицей, Рома одернул рубашку. – Да, ты прости меня. Я не должен был говорить тебе о своих чувствах. Что значат они, в сущности…
– Никто не виноват…
– Ты права, Кира. Ты права. – Он изо всех сил старался не показать своей злости. – Я не удержался. Я соскучился, а ты… Ты красивая, умная, ты замечательная! Ты достойна счастья, и я не могу смотреть, как ты страдаешь.
– Спасибо, Ромка, – она отошла к окну, отвернулась. – Все к лучшему, так ведь?
Ромка выругался про себя, зажмурился, пользуясь тем, что Кира его не видит:
– Да, все к лучшему, – сказал беззаботно. – Я пойду?
– Угу.
– Я позвоню тебе, можно?
– Конечно.
– И ты звони. Если что-то… если просто захочешь. Звони, ладно? Я бы не хотел, чтобы эта ситуация…
– Сделаем вид, что ничего не было? – Кира наконец повернулась к нему.
– Да, это самое лучшее. Кира… – он сделал шаг к ней.
– Пока, Ром, и… – она замешкалась, не зная, что добавить.
– Пока. Ничего не было. Просто хороший вечер, разговоры. Да?
–Да, – облегченно выдохнула она.
***
Катя поставила перед ним чашку с горячим чаем:
– Пей, а то еще заболеешь.
– Катя, сядь, не суетись…
Она нервничала, чувствовала себя скованно, хотя сама настояла, можно сказать, затащила его к себе… Вот убрала передник, сунула в ящик старого, допотопного буфета, постояла, осматривая кухню, словно он пришел с инспекцией… Андрей улыбнулся, отхлебнул чай и прикрыл глаза.
– Вкусно…
– А может быть… тут салат еще есть, и пирожки…
– Пирожки? Давай.
Она так поспешно бросилась к холодильнику, что зацепилась за угол стола и чуть не упала, Андрей успел подхватить её.
– Катя, осторожнее…
Она кивнула, виновато улыбаясь: стесняется. И понятно почему. Они вдвоем, наедине, у нее в квартире, родители уехали в гости. Не надо было соглашаться идти сюда, зря он, но так не хотелось расставаться, и он, черт возьми, действительно замерз! Ну кто мог подумать, что погода так резко переменится? Что пойдет мелкий, колючий снег, что, пока они добегут до Катиного подъезда, оба промокнут и продрогнут до костей? Андрей собирался ехать домой, но Катя вцепилась мертвой хваткой и уговорила зайти за минутку, и только дома поняла, как он мог истолковать ее действия… Глупенькая.
Андрей вздохнул. Так хорошо, так спокойно было в последние дни: прогулки, разговоры о работе, конечно же, но и не только. Рядом с Катей отступала тоска, получалось не думать о своем отражении, не думать о Скитальце, не обдумывать по сотому разу свои проблемы, и даже так до конца не решенный вопрос с Олей не казался уж таким неразрешимым. Утром Андрей приезжал за Катей, они ехали в кафе, пили кофе или чай, неспешно начинали разговор. Ромка, который был в курсе, подзуживал и напоминал о долге Андрея перед Зималетто, обещал занять Киру «если что». Это было кстати, но Кира и сама не стремилась встречаться с женихом – то ли действительно устала контролировать, то ли решила временно сменить тактику. И об этом Андрей предпочитал не думать…
– Завтра Рождество, – сказала Катя. – Андрей… вы, ты… празднуете Рождество?
– Да как все, наверное… И Новый Год, и Рождество, и даже старый Новый Год…
С каждым днем, с каждым проведенным рядом с Катей часом ему все больше хотелось рассказать ей все: не только про Скитальца и свое отражение, но и про Олю, и про Киру, всю правду, исповедоваться. Но было страшно – не того, что она не поймет, а… чего? Чего же он боялся?
Да нет, глупости, ну как он начнет рассказывать? Вот сейчас, например? «Прекрасные пирожки, Катенька, передавайте маменьке «спасибо» и, между прочим, мне тут в зеркале чертовщина такая мерещиться, а может, не мерещиться…» Нет, Катя не повертит пальцем у виска, но… Да нет, ерунда.
– Ты снова грустный, – Катя села напротив.
Да, разговор явно не клеился.
– Я, наверное, пойду. – Андрей поставил чашку на стол
Она кивнула и закусила губу.
Вчера, да вчера, он впервые заметил, какие у нее глаза: печальные, с болью какой-то затаенной, и пронзило неожиданно: «это из-за тебя». Да, он пользовался ею, но ведь не желал ей зла? И надеялся, что ей хорошо с ним, так же, как ему с ней? Некстати вспомнились слова Ромки, сказанные утром: «Любая женщина, даже такая, как Пушкарева, хочет быть уверена в том, что она единственная, неповторимая и самая желанная»…
– Кать, а ты почему грустная?
– Я? – испуганно переспросила она, – нет, что ты… Мне так хорошо. Такие чудесные дни. Жаль, что ты уйдешь, – почти прошептала.
– А можно остаться? – спросил он шепотом. А ведь не хотелось уходить с этой кухни, от Кати – не хотелось. Здесь, рядом с ней было спокойно, а стоило подумать о пустой квартире, о зеркалах… Как же он устал.
Она кивнула, медленно, словно раздумывая.
– Еще чаю? – спросила через секунду тоже шепотом.
– Да, и пирожков.
– И пирожков…
Он смотрел как Катя, сосредоточенно сведя брови, наливает воду в чайник, как зажигает газ. Стараясь не смотреть на него, идет к холодильнику, достает миску с пирожками, выбирает несколько особенно аппетитных, укладывает на тарелку, ставит в микроволновку. Не такая она и неуклюжая… И движения плавные, и руки у нее… маленькие, почти детские. И как же меняется восприятие человека от окружающих декораций! В модном клубе Катя бы смотрелась смешно, даже на прогулке, когда она идет рядом, он чувствует, как они не гармонируют, а сейчас, на этой кухне… И почему-то вспоминаются английские романы, которыми мама пичкала его когда-то, хотя – какая связь?
Катя подошла почти вплотную, взяла чашку. Андрей перехватил ее руку и поцеловал ладонь. Катерина замерла, потом несмело положила руку ему на голову, провела по волосам, почти невесомо. Чашка звякнула, повалившись на бок.
– Господи, – прошептала Катя,– я так соскучилась по тебе… так соскучилась!
– Мы же каждый день видимся,– ответил Андрей, прекрасно понимая, что не о встречах она говорит.
– Да, но… – она несмело, будто боялась, что он оттолкнет, коснулась его макушки губами.
Андрей притянул ее к себе, усадил на колени, снял очки…
Так ее глаза были еще печальнее. Такие огромные, такие грустные, такие… красивые.
Он словно впервые ее видел. Провел по брови… очертил скулу… по переносице, едва касаясь кожи… по подбородку… по губам… Она сидела, затаив дыхание, не шевелилась, только руки стискивали его плечи.
– Катя… – и опять это желание все-все-все рассказать, – Кать…
– Да? Что? – она провела рукой по его лицу и… и все заботы, сомнения, несчастья словно паутинку сняла с век.
– Кать, как же мне с тобой хорошо, ты даже не представляешь! – искренне сказал Андрей, уткнулся в ее плечо.
– Мне тоже. Мне тоже очень, очень-очень хорошо с тобой, Андрей…
Он поднял на нее глаза.
Он не помнил вкуса ее поцелуев. Только помнил, что ничего особенного, да, она целовалась обычно, может, чуть скованно, словно экзамен сдавала… А сейчас ему хотелось, чтобы она получила удовольствие от поцелуя. Просто в благодарность за умение усмирять его страхи и прогонять тоску…
***
Это было невозможным. Еще более нереальным, чем ее поездка с Андреем в гостиницу. На кухне, на родной, знакомой до мельчайшей трещинки на потолке кухне. Сидеть у Андрея на коленях, прижиматься всем телом и целоваться… Разве можно представить что-то лучшее?
– Кать… Кать, ты удивительная. Ты знаешь это? – прошептал он. – Знаешь?
– Я странная, я знаю, – тихо засмеялась она, – я знаю…
– Не странная, удивительная, – с нажимом поправил он. – Пойдем… на кухне…
Ее словно окатило холодной водой. Мысли запрыгали разноцветными мячиками: нехорошо тут… а как же... выгнать… сейчас… невозможно… Она схватила очки со стола, нацепила на нос и почувствовала себя чуть увереннее.
– Давай…просто посидим у тебя.
– Да, конечно, – она вышла в коридор первой, чувствуя себя так странно: Боже, и как она осмелилась ТОГДА поехать с ним? И почему сегодня страшнее в сто раз?
В ее комнате Андрей стал разглядывать плакаты, – рассмеялся, показывая на очки Леннона. Катя, улыбнувшись в ответ, пожала плечами. Ей приходилось стоять, опираясь на стол, ноги дрожали…
Он подошел, снова снял с нее очки:
– Ты без них совсем другая.
– Такая же. – Катя пожала плечами.
– Нет, – он улыбнулся. И снова поцеловал ее, очень нежно.
Катя вздохнула, обвивая его шею руками, на мгновение – перед тем, как смежила веки - ей показалось, что черты лица Андрея странно искажаются, расплываются.
– Я как пьяная, – прошептала она, – как пьяная…
Он нашарил за ее спиной настольную лампу, не отпуская, нажал на рычажок, комната погрузилась в темноту.
Все это уже было – его руки, скользящие по ее телу. Все это было – страх сделать что-то не так и путающиеся в пуговицах–петельках пальцы. Все это уже было – вздохи вместо слов, искусанные губы. Все это уже было. И восторг, что он снова рядом, ближе не бывает, что она может чувствовать его каждой клеточкой, что она дарит ему радость. Только бы ему было хорошо, только бы ему было хорошо. И водопадами искр – осколки сегодняшних впечатлений… Снег, белый колючий снег, снег, снег, закрывающий город, окутывающий их. Смех… Катенька… Да, Андрей Палыч? Да, да, да, да… Вы празднуете Рождество? Катенька! Еще чаю? Снег, тающий на его ресницах. Андрей Па… Андрей!
Она не могла разобраться в своих ощущениях, да это было и неважно. Одно то, что он рядом, лежит сейчас рядом с ней, наполняло сердце таким счастьем…
– Тебе было хорошо? – спросил он.
– Да. Да! Мне и сейчас… очень хорошо, – ответила Катя. Она потянулась за своим желтым халатиком, хотела быстро одеться, но долго не могла попасть в рукава и ужасно засмущалась, хотя в комнате было темно. Добрела почти наощупь до стола, нашарила рычажок настольной лампы. Надела очки.
– Кать, – позвал ее Андрей. – Куда ты там убежала? - Он лежал, закрыв глаза, блаженно улыбаясь.
Катя присела на краешек кровати.
– Ляг, – он требовательно притянул ее к себе, – не уходи. Мне давно не было так хорошо, как сегодня. Как сейчас… Кать…
– Я… – она хотела сказать, что любит его, но не успела – Андрей поцеловал ее, Катя украдкой открыла один глаз и… оцепенела от ужаса.
– Катя… – прокаркал страшный урод, в которого превратился Андрей.
Катерина забилась в его руках, пытаясь вырваться.
– Что случилось, Кать? – он резко отстранился. – Катя… – и вдруг закрыл лицо руками и заорал, завыл, отворачиваясь.
Последний раз редактировалось Пален&Селина 09 дек 2009, 21:17, всего редактировалось 1 раз.
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Дальше "Аленького цветочка" моя фантазия не идет. 
Не, деФФки, я реально в конце испугалась! 
И очень важно, как отреагирует Катя. Спасибо, девочки 
Не все так страшно, по моему, Андрей ведь почти привык к своему отражению в зеркале и Катя привыкнет, ведь она его любит!
