|
22/36
Свет. Хмурый, серый свет поздней осени пробивается сквозь щель между неплотно задвинутыми шторами. Всё-таки пришло утро. Глупо было ожидать иного, но они ждали. Радовались, как когда-то, темноте за окнами – долгой и, казалось им, вечной. Но утро всё-таки пришло – неумолимое, равнодушное, с философским безжалостным спокойствием просочившись сквозь шторы.
Какое же это наслаждение – без конца повторять её имя, не во сне, а наяву. Смаковать каждый звук, растягивать, пробовать на вкус все возможные вариации… И сама она перед ним – не во сне, а наяву. Её волосы, ресницы, её руки. Её руки, неповторимые, единственные. Она – единственная. Она – его. Только его. И он её. И так будет всегда.
Она спит – и как же сказать ей, когда она проснётся, что он уже никогда не уйдёт, сколько бы она ни прогоняла его? Сердце на мгновение привычно заходится от страха и тут же возвращается на место. Ведь она верит ему? Она теперь верит ему...
Он боится пошевелиться, чтобы не нарушить её зыбкий утренний сон. Разглядывает её такое родное, такое знакомое лицо – и в то же время как будто впервые. Он прислушивается к себе. Он хочет узнать, ушла ли боль. Как странно… Боль всё ещё живёт внутри него. Горечь исчезла, а боль осталась. Или это просто отголоски?.. Ведь не может в одночасье исчезнуть то, что мучило так долго.
- Катя… - шепчет он. – Ка-тя… Ка-тю-ша…
Она спит, но веки её неспокойны. Она спит, но в любую минуту готова проснуться. И он продолжает тише, еле слышно, почти одними губами: «Ка-ать…». Он не может молчать, ему нужно повторять её имя.
Всё же веки её затрепетали, он всё-таки разбудил её. Ну, ничего, она выспится… выспится дома.
Она открыла глаза на мгновение и тут же, улыбнувшись и замурившись, закрыла их снова.
- Ты боишься? – тоже улыбнулся он. – Не бойся, любимая, всё будет хорошо.
Она снова открыла глаза и посмотрела на него. Какой он другой… не такой, каким был раньше, каким она уже привыкла видеть его.
Этот рассеянный, неповторимый взгляд. Он готов был весь мир отдать за то, чтобы снова увидеть его.
- Сколько времени? – пробормотала она.
- Девять часов. Ты спала почти два часа.
Она поёжилась, и глаза её опять закрылись.
- Холодно…
Он потянул за край одеяло и полностью укрыл её. И обнял сверху своей рукой.
- Мерзлячка, - ласково сказал он и, наклонившись, поцеловал её в лоб.
- Да… - жалобно поморщившись, как ребёнок, согласилась она, не открывая глаз.
- Надо позвонить Ларисе, - сказал он. – Она, наверное, ждёт.
Она испуганно распахнула глаза.
- Ну, конечно, Андрей! Конечно, позвони! – И она попыталась приподняться, но он прижал руку крепче, и она снова откинулась на подушку.
- Времени до самолёта много, - сказал он. – Лежи, не вставай.
Он откинул одеяло и поднялся с кровати. Долго шарил в карманах брюк, отыскивая телефон, и, отыскав, набрал номер. Поговорив с минуту, положил телефон на тумбочку и с улыбкой повернулся к Кате.
- Ну, вот и всё. Лариса сама отсыпалась, так что не переживай.
Она смотрела на него, немного прищурившись. Он присел на кровать и погладил её по руке, лежавшей поверх одеяла. Как странно… Он всё ещё не может полностью открыто посмотреть на неё. В воздухе недосказанность, неопределённость. Не бойся, сказал он ей. А разве он сам не боится?
- Как я рад, что с показом всё уладилось, - проговорил он – Всё-таки Лариса хороший модельер. Но мне кажется, ей тяжело одной. Как ты думаешь, может, есть смысл найти ей помощника? Это Милко не терпел никого вокруг себя, кроме Ольги Вячеславовны, а Лариса, мне кажется, только обрадуется…
Катя улыбнулась.
- Ты прав. Делай, как считаешь нужным…
Как странно: он начал этот разговор, чтобы что-нибудь сказать, чтобы оттянуть неизбежное объяснение, но увлёкся и говорил уже искренне…
- И ещё… Я недоволен до конца работой цеха. Там много нестыковок, много лишних, ненужных звеньев, утяжеляющих производство. Надо многое переделать, я уже давно думал об этом.
Она высвободила свою руку и тоже погладила его по руке.
- Андрюша, у тебя всё получится. Всё, что бы ты ни задумал. Я уверена в этом…
Что-то в её голосе заставило его внимательно взглянуть на него.
- У меня?.. У нас, у «Зималетто»…
Ему показалось или лицо её действительно неуловимо изменилось, как-то напряглось? Она помедлила немного и потом всё-таки сказала:
- У тебя и у «Зималетто»…
Он прикрыл глаза. Вот оно. Вот чего он боялся, ещё не зная, что именно разрушит их хрупкую обретённую близость. Да и она боялась, только точно знала чего. А может быть, не только этого? Может быть, она с самого начала знала, что ничего не получится?..
- Ты не сделаешь этого, - ровно сказал он. – Ты не поступишь так с компанией… и со мной.
- С тобой? – Она испуганно взметнулась к нему, сжав его руку. – Нет, ты здесь ни при чём… Просто я давно, ещё во Франции, думала о том, чтобы уйти, но потом решила, что это будет неправильно! Ну, пожалуйста, поверь мне! – И она умоляюще смотрела на него, и он видел, что она говорила правду. Но легче от этого не становилось.
- Что же теперь? Что изменилось? – спросил он, и она почувствовала, как от него словно повеяло холодом.
- Ты, - просто сказала она, по-прежнему вглядываясь в его лицо.
Он насмешливо-удивлённо посмотрел на неё.
- Я?..
- Да, ты… Ты ведь и сам знаешь это. – Как трудно было подбирать слова, как тяжело ей давалось это объяснение. Ведь каждое неосторожно оброненное слово может унизить его.
Он высвободил свою руку и провёл ею по лицу. Потом посмотрел на неё. Нет, в нём не было прежней отчаянной надломленности, но всё же… всё же его взгляд показался ей знакомым. Тогда, на вилле, он смотрел так же, только теперь боль его смягчилась, ушла вглубь.
- Значит, мальчик повзрослел и можно предоставить ему игрушку в полное владение, - медленно и спокойно проговорил он. – Значит, уже можно отойти в сторону и просто наблюдать…
Что-то оборвалось в ней. Может, это была надежда? А может быть, у неё просто не хватило сил. Она почувствовала, как он ускользает от неё, становится далёким и призрачным. Он снова становится мечтой. Ещё недавно – сбывшейся, а теперь – опять маячащей в зыбком тумане.
Она обмякла в постели, её рука безвольно легла на одеяло.
- Я не понимаю, из-за чего ты злишься, - устало сказала она. – Что здесь такого? Почему я не могу уйти и найти себе другую работу? Пойми, это не имеет отношения к нам с тобой… И если ты… если ты говоришь, что любишь меня, то это ничего не должно значить для тебя.
Он вздрогнул, и ей показалось, что у него задрожали губы.
- Если я… говорю… что люблю тебя? Ты так и не поверила… не поверила мне до конца?! – И он изумлённо смотрел на неё, как будто был не в силах поверить в то, о чём спрашивает.
Она отодвинулась от него и, натянув одеяло до подбородка, повернулась на бок и устало опустила голову на подушку. Он продолжал смотреть на неё, ожидая ответа. Наконец она произнесла, глядя прямо перед собой:
- Я боюсь, что это ты зря себе веришь. Если бы ты действительно любил меня, ты бы не оттолкнул меня сейчас.
...Вот она, перед ним. Ещё несколько часов назад она была ласковой и нежной, она шептала ему слова, которые сделали бы счастливейшим из смертных любого мужчину. А теперь она лежит на этой постели – чужая и далёкая, и он опять обидел её, и опять сделал ей больно. У него вырвался тяжёлый вздох
- Ну, хорошо, - примирительно сказал он. – Хорошо… Но ты ведь не объясняешь мне причины, ты просто говоришь, что это не из-за меня. Из-за чего же тогда?
- Сначала это было действительно из-за тебя, - усталым, безразличным голосом сказала она. – Но теперь… Я чувствую, что в любом случае это правильное решение. Мне надо это сделать… ради себя. Я выжала из себя всё, что могла дать «Зималетто». Ты ведь знаешь, это никогда не было главным для меня. Теперь, когда система управления меняется, я могу спокойно уйти, не боясь, что подведу компанию.
Он медленно покачал головой.
- Нет, Катя… Ты не говоришь всей правды. Ты хочешь уйти в том числе и из-за меня… хочешь дать мне дорогу, да и где-то в подкорке у тебя сидит, что я не вернулся к тебе до конца, и ты хочешь обезопасить себя на случай, если вдруг моя любовь окажется моим же заблуждением. Вот правда…
- Может быть, - проговорила она. – Может быть, ты и прав.
Удивлённый тем, что не чувствует боли, он продолжал:
- Ты так и не поверила мне. Вот в чём дело.
- Может быть.
Ничего не получалось. Это снова был тупик. Слова, слова… а что в них толку? Он снова чувствует отчуждение из-за этого её решения, которое она приняла самостоятельно. А он так хотел… так хотел, чтобы они были вместе во всём. Но она не готова к этому, и он снова должен отпустить её.
Но как странно: он больше не чувствует в себе этого безумного разрушающего желания быть с ней во что бы то ни стало, жертвуя всем вокруг, жертвуя собой. Может быть, это потому, что круг, в который он поместил себя когда-то, разорвался, впустив в его жизнь что-то важное извне? Ведь нельзя не почувствовать, нельзя не признать - хоть он и сопротивлялся, узкое русло его жизни под давлением произошедшего с ними всё-таки наполнилось сильным течением, которое вынесло его к устью, впадающему в некий совсем другой, бескрайний, полный бушующих волн и подводных течений водоём. Вода в нём не застаивается, не мутнеет, не успевает прогреться обманчивым теплом. Она свежа и быстра, она непредсказуема и опасна – как и сама жизнь…
Снова ждать. Снова ждать, пока они поверят друг другу до конца. И ради того, чтобы дождаться этого, он действительно готов пожертвовать многим – и в первую очередь близостью с ней. Нельзя проводить ночи в наслаждении с примесью страха, что скоро наступит утро и магия рассеется, уступив место мучительному непониманию. Нельзя мельчить своё чувство. Или всё – или ничего.
И она… и она должна пройти свой путь до конца. Если она приняла решение сама – значит, это ОН не готов принять её полностью.
Смирение и обречённость, с которыми он принял её отказ от близости когда-то, сменились теперь пониманием. Как странно… вопреки всему он как будто впервые почувствовал твёрдую почву под ногами, обрёл некую опору, он впервые не на словах, не неким рассудочным заклинанием, а истинно, душой осознал значение своих слов: я буду ждать.
…Он лёг за ней на постель, чтобы обнять её сзади, но она, как будто только и ждала того, чтобы он к ней прикоснулся, в тот же миг порывисто повернулась к нему и крепко-крепко обняла его, положив голову ему на плечо.
- Я хочу уехать, любимый, - с тоской прошептала она. – Пожалуйста, пойми меня… Я так устала…
- Хорошо, хорошо, - говорил он, гладя её по голове, успокаивая её. – Ты уедешь, ты отдохнёшь…
- Ненадолго… Всего лишь на несколько недель… на месяц…
- До показа, - успокаивающе шептал он. – Ты отдохнёшь и приедешь к показу… - Он бережно обнял её голову и слегка отстранил от себя, с нежностью и тревогой вглядываясь в её лицо. – Ты ведь… ты ведь приедешь на показ?
- Конечно, - закивала она, и на щеках её блестели слёзы. – Обязательно приеду, обещаю тебе! Ты со всем справишься, вот увидишь, это будет лучший за все годы показ!
Он вздохнул и, протянув руку, осторожно вытер слёзы на её лице. Потом снова прижал её к себе.
- Ну, а как же отец?.. Он ведь не отпустит тебя… - И тут же почувствовал, как её губы слабо улыбаются у него на плече. Она покачала головой.
- Отпустит… Он доверяет тебе, он знает, что «Зималетто» ничто не угрожает…
Он помолчал немного, лицо его постепенно светлело, разглаживались глубокие складки, залегшие у рта, морщины на лбу и под глазами... И он сказал наконец, как будто приняв некое решение:
- Хорошо, Катя… Хорошо. Успокойся, не думай ни о чём. Всё будет хорошо, всё наладится. Я верю в это.
Голос его был твёрд, боль покинула его. Впервые за всё время эти слова наполнились настоящим смыслом и внутренней убеждённостью. Он теперь точно знал, что когда-нибудь наступит такой день, когда вся она – и телом, и душой – вернётся к нему и больше никогда не будет плакать, больше никогда не будет уставать. Он сделает так, чтобы она улыбалась. Он сделает так, чтобы она была счастлива.
-------------------------------------------------------------------------------------
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Но про Кирюшу сил пока нет читать, да и такими темпами я главу не выложу 
Вот......Я до сих пор не осилила все проды за 3 прошедших дня...... 
