|
8
…«- Пушкарёва, ты чего это Жданова на сухом пайке держишь?
- В смысле?!
- В переносном; в смысле еды он у тебя откормленный… Но вот кое-что другое… он же сейчас как с цепи сорванный - я его таким всего один раз видел… когда Ванька в санатории заболел и ты его забирать поехала… а Жданов из командировки вернулся и увидел, что тебя нет…
- Так, может, он из-за Вани таким был?..
- Не-ет, из-за Вани другие эмоции были… А те, «разлучные», - ни с чем не спутаешь…
- Коля, будем считать, что я ничего не слышала или, в крайнем случае, ты пошутил. Я тоже пошучу, и покончим с этим: я преимущества перед дочкой иметь не хочу, понятно тебе? Хотела вчера, чтобы Андрей всё знал… о Кирилле, о том, что я поверила ему…
- Ааа… понятно. Вместо того, чтобы дать мужику то, что ему надо, в разговоры ударилась… воспитываешь…
- Ты там пьяный, что ли? Что-то, я вижу, это ты – как с цепи сорванный…»
…И – тишина. Как задержка, перевод дыхания – в другое качество, настроение; смена ритма. А может, это в её сне цезура – чтобы дать понять, что это сон? Зорькин не пьяный, он просто во сне. ТАК они разговаривали бы раньше, да и то вопрос; слишком уж откровенно, если не сказать - скабрезно… А теперь – вряд ли Зорькин озаботился бы состоянием Андрея, да и её дразнить бы не стал. Она вчера даже испугалась немного, какой-то взрослый, уставший… Холодноватый, оскорблённый… Прямо настоящий член правления банка… А потом вдруг срывается – и обиженно, горько, отчаянно обрушивается на защиту сына…
А она даже и не подозревала, что Кирилл так дорог ему. Ему же всё шуточки, всё легко и даже не по поверхности, а НАД нею. Этакая полная душевная невесомость, а оказалось – задело крупно, в самое яблочко. И ещё одно Катя поняла: детей он всё-таки хотел… Когда спрашивала раньше – отнекивался, отшучивался. Говорил, что не хочет, а Яна верила и расстраивалась, но против идти не хотела и делала эмансипированный вид. А теперь, как Катя и подозревала, выясняется – он просто не хотел признаваться, всё в игры какие-то с женой играл... Ну, а потом та авария, в которую Яна попала, и… и теперь только фатализмом утешаться и приходится. Иначе как оправдать это безумие непонятных амбиций и самоутверждения?
…Сколько она уже лежит с распахнутыми глазами? За окном - рассвет, и по розовым вспышкам в кружевах облаков ясно, что сегодня тумана не будет. Прислушалась – в доме тихо, Андрей ещё не вставал. Встать самой, завтрак ему приготовить…
Под сердцем тихонько щемило, когда прошла мимо двери в кабинет. Да не воспитывает она его! Они друг друга понемногу воспитывают, бессистемно, беспорядочно, так, что Зорькин ничего бы и не заметил, но это не тот случай, Колька… Просто хотела, чтобы всё было честно. Не хотела хитрить и использовать «уловки». Никогда не использовала и использовать не будет. У неё своя мудрость, а мамину она всегда тщательно просеивала… Мама, мама! Что бы она сказала сейчас! То же, что Колька во сне, наверное… А ещё – помогла бы Лисичке встретиться с Кириллом, как для неё с Андреем в своё время папу отвлекала…
По пути через столовую взгляд скользнул по входной двери – там и остановился. Постояла, замерев, несколько секунд, медленно подошла… Она хорошо помнит: сама, своими руками, запирала дверь на оба замка. А теперь только верхняя «собачка» задвинута, и то не полностью, в один оборот… И электронная лампочка зелёным светом слабо мигает… Чувствуя, что колени дрожат, Катя отодвинула зеркальную створку шкафа, нагнулась и подняла ботинок дочери, стоявший под вешалкой, – весь в измороси растаявшей, грязь налипла, жёлтые обрывки листьев… Да что же это такое, господи.
Задрожала уже вся. Подошла к столу, села на один из стульев, окружавших его, продолжая держать в руке ботинок. Вот и без бабушки справились…
Нет, не удержать её больше. Это – ветер, не покорный даже себе, живущий по законам, которые никто не в силах отменить. И, сколько ни повторяй: «надо подождать», никто уже слушать не станет. И единственная задача теперь – помочь этому безудержному движению.
Она подняла голову и посмотрела в коридор, туда, где была невидимая дверь в кабинет. Как тебе объяснить это? Как?
…Со стороны коридора раздался шорох, или ей показалось; поспешно поднялась, поставила ботинок рядом с другим, закрыла шкаф и снова прислушалась. Надо убедиться, что Андрей ещё спит, и уничтожить следы этого ночного бегства во взрослую жизнь. Его удар хватит. И как она не побоялась?..
…Тщательно заперев дверь и отчистив ботинки дочери, всё ещё чувствуя невольную дрожь в руках, она отправилась готовить завтрак. Взбивала яйца и вспоминала свой недавний разговор с Лизой, подругой-врачом. Кате нужно было сказать ей такие вещи, которые при других обстоятельствах чужому человеку ни за что бы не произнесла… Но память, память была жива!
…- Катенька, ну что ты, не волнуйся, - Лиза гладила её по плечу, а у неё, несмотря ни на что, слёзы в глазах стояли… – У неё же приём плановый скоро, и ничего придумывать не нужно. И ты напрасно так пятнами пошла, ничего в этом нет постыдного, это жизнь, себя не помнишь?..
- Лиза, так именно поэтому я…
- Да понимаю я, понимаю, что ты оправдываешься? – Лиза смеялась. – Ну, ей-богу, странные женщины… Словно и не было многих столетий цивилизации… Всё так же стесняются, всё так же предательницами себя по отношению к дочерям чувствуют… Если хочешь знать, вы обе уже давно в моём центре на лекции побывать должны были. Как некоторые хорошие девочки, мои клиентки. Даже десятилетних приводят! У меня же ни одного прерывания за двадцать лет!.. Ну, во всяком случае, Алисёнка твоего я как-то зазывала…
- А она? – сквозь гримасу страдания улыбнулась Катя.
- А она – не волнуйся – не покраснела, как ты. Улыбнулась только: Лизавета Антоновна, спасибо вам… - Лиза и сама чему-то задумчиво улыбнулась и, подняв вдруг одну бровь высоко-высоко, усмехнулась исподлобья: - Мальчик-то хоть толковый?
- Пока мне нечего тебе сказать… - ответила тогда Катя…
А теперь… что бы она ответила теперь? Как проследить свой путь к «мальчику» от страха и неверия? С первых же слов разговора с Андреем она почувствовала, что не может внутренне согласиться с ним. «Нет… нет… нет», - на каждое слово обвинения отзывалось сердце. Несмотря на обман, случившийся в своё время с ней, не могла она своему сердцу не доверять: кто сейчас стоял перед ней?.. Она отдала ему себя, свою жизнь, родителей и детей – и она не счастлива с ним, «обманщиком»?.. А сердце когда-то и кричало, что он не обманывал…
Сказать ему всё это, напомнить – жестоко; она и не говорила… А потом пришла к дочери, и, так же, как отрицало сердце позицию Андрея, - принимало дочкину. Нет, конечно, это объяснимо, говорила себе Катя. Так хочется пойти навстречу родному человечку, а не наперерез… Но родительский страх перед опасностью малодушия, всегда стоящий на страже и напрочь отсутствующий у бабушек-дедушек, острейшими пиками преграждал лазейку теплу и согласию. А потом был Кирилл… его трогательная спокойная уверенность, нежелание говорить о подлости Артёма… то, как он хотел защитить Алису и продолжал играть придуманную Артёмом для него роль. Катя сразу поняла это. Поняла. Может, это и не совсем правильно, но она, наверное, поступала бы так же. Что-то родственное, что-то близкое было в нём… Зорькин бы о-о-очень удивился, скажи она ему об этом. Он всегда считал их разными – себя и свою Пушкарёву…
И - только Андрей. Только Андрей…
…- Я же поставила белый хлеб, вон, в корзинке…
И в ответ тишина… И круги под чёрными глазами - чёрные…
- Ты куда сегодня?
- В первой половине дня – в офисе, - разлепляя наконец непослушные губы, отвечает он. Он не спал, совсем не спал. А она – спала, сны видела… предательница… Вот сейчас возьмёт и попросит прощения, и плевать ей на всё, на будущее его сына, пусть живёт как знает, у него, в конце концов, своя мать есть… - А потом к Артёму. Поговорить хочу. С ним, с Кирой, - забывая об обете молчания, привычно-утренне говорит он о своих планах.
- И правильно, - тоже вырывается у неё, - может, он всё же найдёт в себе силы…
- Катя...
Кулак негромко, но тяжело, словно вдавливаясь, чтоб печать чётче была, опускается на столешницу, застеленную скатертью для завтрака.
- Никогда не говори мне об этом. Ничего слышать не хо-чу… Я не знаю, что ты себе надумала, но знай: всё это чушь. Я всё это считаю чушью!.. И ничего ты с этим не сделаешь... просто не сможешь... смирись...
Как-то в первый раз за всё это время стало страшно. По-настоящему. Знакомый холодок… времён истории с Рыбаковым. Её муж очень терпелив… очень… и всё же определённые границы существуют и здесь.
- Я не знаю, что делать, - растерянно говорит она, опускаясь на стул напротив него и не сводя с него взгляда. – Я хочу согласиться с тобой, потому что люблю тебя, потому что мне тяжело, когда ты… такой… Но я не могу, Андрей! Ведь это наша Лисичка, как ты не понимаешь, что страдает наша д о ч ь!.. Ты никогда не шёл против неё, ни в чём не мешал ей, а теперь мы можем сломать ей жизнь…
- Жизнь сломает ей кое-кто другой, - упрямо и не глядя на неё, сдерживая раскаяние и желание приласкать, говорит он.
- Андрей, ну послушай меня, пожалуйста, ну послу-шай - же!!.. – Она стремительно поднимается, чтобы удержать его, потому что он уже встал и идёт к двери, торопливо, хватая с вешалки пальто. Катя стоит и смотрит, как неудобно, одной рукой (в другой – пальто), он пытается с помощью «ложечки» обуть ногу в туфлю. Замшевую, красивого дымчатого цвета, с благородной округлой формы носком… И совершенно не к месту она вспоминает, где они покупали эти туфли: в навечно заметённом снегом, залитом мерцающим серебряным светом северном городишке, куда дела фонда и её фирмы занесли её – а он, неожиданно получив в собственных делах свободную неделю, отправился с ней…
И, удерживая его за рукав пальто (он стоит, отвернувшись к двери), она говорит:
- Андрюша, поверь, тебе стоит поговорить с Кириллом. Просто поговори, больше ничего не нужно. Ты же умный, взвешенный человек, у тебя репутация едва ли не самого здравого бизнесмена. Я просто прошу тебя – стань таким на полчаса с этим мальчиком. Просто стань таким, какой ты есть, выслушай его…
И она ещё много говорит, сбивчиво, но стараясь в эти короткие напряжённые минуты вместить всё, что думает, что знает теперь о человеке, которого любит Алиса… Чтобы ему легче было не бежать от себя самого…
Но он всё же тянется к полке, берёт свой портфель, и рукав пальто выскальзывает из её руки.
- Павел в одиннадцать пригонит свой микроавтобус, яблоки заберёт… И не забудь ему напомнить, в большой беседке ещё два контейнера…
- Андрей, - в последнем отчаянии произносит она.
…И он внезапно поворачивается, берёт её лицо в ладони, выдыхает ей в губы, в лицо затяжной поцелуй, отстранившись, смотрит ещё секунду, словно запоминает или хочет, чтобы она запомнила - поняла, - и, чувствуя, как опять ослабели колени, она смотрит, как за ним закрывается дверь…
***
…На неасфальтированной узкоколейке машину трясло и качало, как шарик в стеклянном кубе какой-то очередной дурацкой лотереи, розыгрыш которой она недавно видела по телевизору. Разукрашенные дамочки с восковыми улыбками трясли коронами а-ля «русская красавица», тонкие длинные ноги в канкане взлетали в район потолка, а шарик всё вертелся, вертелся… несмотря на то, что Кира чувствовала себя сейчас заключённой в подобный шарик, - она уснула.
Выехав наконец на шоссе (для строительства вырубался лес, дорогами объект пока не был обеспечен, и Виталию приходилось каждый раз буксовать в грязи), Виталий выбрал подходящее место на обочине, чтобы остановиться. Он сидел неподвижно и смотрел на спящую жену. Прядь волос из растрепавшейся от ветра причёски (практически всё это время они провели на воздухе) упала на щёку, и такая она была домашняя - без макияжа, без порой возникающего в глазах выражения жёсткой защиты.
Но в этот раз защиты не будет, знал он. В прошлый разговор, после того, как Андрей был у них, она сказала: «Знаешь, мне стыдно», - и умолкла, не стала ничего объяснять, потому что, видно, и себе не могла объяснить.
Тогда он подумал: она раскаивается в своём поведении с сыном, в том, что так и не смогла протянуть руку Андрею, его семье…
Теперь он знал: она имела в виду не только себя, но и Артёма. Она словно чувствовала, к чему приведёт этот путь. И очень скоро…
Артём взыскателен и беспощаден к себе и другим, вот только сейчас - до жестокости и даже подлости. Он ищет себя, ищет опорные точки, но его деятельная, неспокойная душа не умеет искать умозрительно и в своём поиске задевает других – больно, до крови.
Но уверенность в себе и равновесие придут, такой трудяга души, как он, не сможет всё оставить, как есть, был убеждён Виталий. Потому что «как есть» - это зло. А он добра ищет.
…Он провёл рукой по щеке жены, поправил волосы, она проснулась. Пригладила волосы, посмотрела в окно.
- Как хорошо… Я думала, всё взорвётся внутри на этих кочках…
- Прости, что потащил тебя с собой, - с улыбкой сказал он.
Какое-то время они смотрели друг на друга, и взгляд её погрустнел, но не ожесточился.
- Ты разочарован во мне, да? Если бы ты знал, как я иногда боялась, что ты вдруг поймёшь, что придумал меня себе.
- Шестнадцать лет… - всё с той же улыбкой сказал он. – Ты думаешь, я так медленно соображаю? И вообще, прекрати думать плохо о себе. И об Андрее тоже… Вообще, прекрати плохо думать.
Она снова вгляделась в него; он улыбался, и это сбивало её с толку, как всегда, подспудно настраивая на его волну.
- А ты знаешь, я ведь уже давно не думаю плохо о нём. Ни о нём, ни о Кате, тем более о девочке. Иногда даже ловлю себя на мысли, что мыслей-то и нет. Но тогда появляется ощущение потери, утраты какой-то… «было – и нет» - всегда грустно. И я начинаю опять в мыслях его ругать. По инерции… А теперь получается, что, пока я игралась в эту инерцию, Артём…
Она начала нервно сжимать ручки сумки, лежащей на коленях. Сидела, опустив голову.
- Кто ещё его защитит, кроме меня…
- Андрей, - сказал Виталий. Она посмотрела на него. В глазах мелькнуло затравленное выражение… - Что такое «защитить», по-твоему, Кирюш? Оправдать его подлый поступок, то, как он незаслуженно думает о сестре, об отце? Позволить ему дальше так думать?
- Я понимаю, что ты хочешь сказать… Если я желаю ему добра, я должна сейчас быть против него и всё такое…
- Ты должна быть ЗА него… и всё такое, - сказал он и отвернулся к окну, чтобы не мешать ей. На боковое зеркало уселась оса, ползала по толстому ребру, перебирала лапками. Может, она уже и не прилетела, а просто приползла. Последние деньки…
- И ещё, - негромко сказал он, продолжая наблюдать за вялым коричневатым тельцем осы. – Насколько я понял, от всего этого страдает тот парень, а он не виноват. Я разговаривал с Катей: Артём утверждает, что он… Кирилл, кажется… самостоятельно разработал этот план. Но Катя уверена, что никакого плана вообще не было, кроме как в воображении Артёма. Ни в начале, ни потом этот Кирилл не соглашался и ни о чём с ним не договаривался.
- Но он же начал встречаться с Лисичкой? Совпадение, - покачала головой Кира.
- Не совсем. Артём же действительно подтолкнул его, но только не так, как думал. Того, что он сказал ему об Алисе, оказалось достаточно, чтобы дальше всё пошло так, как они с Алисой хотели. А они жениться хотят. Если я правильно Катю понял, - Виталий улыбнулся.
- Всё правильно, то же самое говорит и Тёма. Но Катя считает, что этот парень любит Лисичку? Она уверена, что не ошибается? ТЫ уверен, что не ошибаешься?
- Я (как и ты) уверен в одном: Артём поступил плохо. Я не говорю «подло» только потому, что хочу дать ему шанс… Но, если ты тоже этого хочешь, должна помочь ему понять, как понимаешь сама: он поступил плохо.
Она молчала.
- Это очень жестоко… пожалей меня. Он остался совсем один. Марина его бросила, и ты… твоё мнение всегда много для него значило.
- Да, это правда.
Она поняла, что он хотел сказать, и, нахмурившись, снова задумалась. Виталий завёл машину и до самого дома молчал, старался не отвлекать её.
Когда они подъехали к подъезду, увидели внушительную фигуру на скамье: длинной голой веткой, отломанной, по-видимому, от ближайшего куста, Андрей Жданов что-то чертил на плитках… В распахнутом пальто, без портфеля и с упавшей на лоб чёлкой он выглядел моложе - выпавшим из своего обычного мира, отбившимся… остановленным... Ну, так оно и было на самом деле.
Они тепло поздоровались. Виталий и жалел его, и немножко завидовал… Если посмотреть философски, ведь это тот самый случай «если у вас нету тёти…» И неизвестно ещё, как бы он сам вёл себя на его месте. Состав крови у Андрея другой, отцовский…
- Артёма нет… и телефон отключён…
- Он на слёте каком-то студенческом, за городом. В пять обещал быть. Заходи, подождёшь.
Андрей взглянул на часы.
- Не могу. Совещание. «Зималетто» спонсором у кинопродюсерской компании, важная встреча. Но я успею.
Виталий посмотрел на Киру, неспешно вынимавшую сумку из багажника.
- Приезжай к пяти. Он точно будет, Кире обещал. Да и сам хочет поговорить.
- О чём? – Тёмные уставшие глаза внимательно посмотрели на него.
- О том, что сделал, - Виталий как можно небрежней пожал плечами. Пусть думает, что не его защита в порядке вещей, а обратное…
Лицо Андрея потемнело. «И ты, Брут», - подумал Виталий…
- А что он сделал? – прищурившись, спросил Андрей.
- А ты не знаешь? – подходя, спросила Кира. Лицо её было спокойно, расслабленно. – Хотел Лисичку наказать. А Виталий ведь предупреждал тебя…
На лице Андрея появилось знакомое выражение, и Виталий безотчётно шагнул вперёд, словно разъединяя их собой, отделяя друг от друга. И Андрей отступил, усмехнулся.
- От тебя не ожидал, - сказал ей только.
- А ты думал, я буду покрывать его? Нет, Андрей. Я и так сделала много такого, за что стыдно теперь. И за него стыдно… Так что давай лучше подумаем, как исправить это теперь.
- Я не верю в то, что о нём говорят. - Он старался сказать это веско... - Тот… сын Зорькина… сам всё это придумал.
Кира смотрела на него и думала о том, как бы раньше возбудила её неожиданная возможность быть с ним заодно… Виталий же сказал – в кои-то веки Андрей с Катей по разные стороны баррикад… И даже Виталий не смог бы ничего сделать.
…А всё потому, что так долго растила в себе то, чего давно не было. Не только ненависть-обиды, вообще – какую-то особенную связь с ним. Придумала её и ухаживала, поливала. Ведь это она, только она виновата во всём – вот что наконец осмелилась она сказать себе сейчас, пока они ехали в машине. И в том, что его дочка страдает, и в том, что её сыну грозит беда… Настоящая беда. Слёзы выкатились на ресницы, застыли. Виталий взял её за руку, но она не приняла этой помощи.
- Прости меня, Андрей, - сдавленно произнесла она и быстро, не глядя ни на кого, пошла с сумкой в подъезд.
- Что с ней? – с тихим удивлением спросил Андрей, глядя ей вслед.
- Ничего, не обращай внимания. Извини, я не могу с тобой больше… позже поговорим. – И, уже рванувшись за женой, Виталий всё же остановился на минуту: - Подумай о том, что она сказала. Пожалуйста. Так будет лучше для всех.
- Не о чем тут думать, - Андрей спокойно застёгивал пальто: ветер усиливался. – Я верю ему, а он говорит, что этого не делал.
- Значит, скажет правду. Чтобы ты поверил и ей, - проговорил Виталий и, повернувшись, пошёл в подъезд.
Андрей стоял и, сжимая у горла воротник пальто, смотрел ему вслед. Ветка, которую он всё ещё держал в руке, продолжала что-то нервно вычерчивать на плитке у подъезда.
***
…Он увидел глаза матери… Круг сужался.
Делая беспечный вид, сидел за столом и уплетал обед, блюдо за блюдом, которые ставила перед ним Кира: суп из цветной капусты, курицу с сыром в сухарях, тушёные овощи, дыню, нарезанную большими благоуханными кусками… Взахлёб, торопясь, рассказывал о слёте, о дожде, который чуть было всё не испортил, но внезапно выглянуло солнце и дождь стал слепым и тёплым, отчего все сразу повеселели, о своей гитаре, в которой порвалась струна, а он не сразу заметил и даже пробовал что-то там наиграть…
Мать эту игру не поддерживала, но и не останавливала, слушала и смотрела внимательно, сидя напротив. Она его разглядывала: он сильно стал похож на Андрея; в выражении лица, глаз, в складках губ, когда улыбался, даже в том, как волосы падали на лицо и брови, был виден Андрей. Не дедушка, Павел Олегович, сходство с которым посторонние часто путали со сходством с Андреем, - а сам Андрей. Как она приняла эту новость? С равнодушием, отстранённо (сын и так всегда был лучшим для неё) – а если и шевельнулось что-то, так только то, как это может отразиться на Артёме; возможно, знание, что он наконец похож на отца, поможет ему…
Она всё-таки отыскала в этом горячем, весёлом оборонительном потоке паузу и спросила:
- Как Марина? Она придёт?
Спросила без страха и неловкости, словно знала, что он не рассердится.
Сын замолк и вдруг с силой потёр переносицу – его детское движение, которое всегда трогало её.
- Не знаю… Надеюсь, что да.
- Надеешься? Вы не помирились?
- Надеюсь, что помирились…
- Не расскажешь?
- Расскажу: она уже перестала сбрасывать звонки. Слушает и иногда слово вставляет. Как тебе рассказ?
И, чтобы смягчить невольную заносчивость, он виновато улыбнулся.
- Хорошо. Уже что-то… Ты скучаешь?
Удивившись, что она не позволила себе пары едких слов в адрес его обидчицы, он неожиданно тоже ответил искренне. «Скучаю», - сказал он, и как-то сразу перестало хотеться есть. Он отодвинул тарелки и отодвинулся от стола сам.
- Это хорошо, что ты не злишься на неё, - сказала Кира.
- А ты? – спросил он.
- Я? Почему я должна на неё злиться?
- Не знаю. Мне казалось, ты злишься на всех, на кого злюсь я.
- Не выдумывай, - вспыхнула она. - Злость – это плохое чувство.
- А я думал, оно помогает тебе. Делает тебя сильней.
Кире становилось тяжело. Из мягкой советчицы, дружественно, но твёрдо не поддерживающей его поступков, какой она успела побыть лишь в своём воображении, когда готовилась к разговору с ним, - она превращалась в объект оценки, переоценки, может быть, обвиняемую… Но это был её сын, и он сидел перед ней, и возможности чистовика не было. И, чтобы помочь ему, она должна была покаяться в проступках – своих.
Она составила посуду в машину, вытерла губкой и салфеткой стол и зашуршала упаковкой. Это были свечи… Артём улыбнулся. Мама.
Пока она не зажгла свечу – не села за стол – не посмотрела ему в глаза – он мог встать и уйти.
Но он уже почти не боялся.
Это был долгий, тихий разговор. Они будто ушли под воду – только он и она, только вдвоём. И только свеча, которую мать зажгла, робким огоньком освещала воды времени, которые сомкнулись над ними.
Иногда он задавал вопрос – и тогда она либо отвечала сразу, либо медлила, либо долго молчала перед тем, как ответить. Но отвечала. И много говорила сама! И только одно скрыла – потому что с самого начала знала: не её болезнь той холодной весной заставила остаться Андрея с ней. Не из-за неё, не к ней Андрей пришёл – от себя уходил. А потом не к Кате – к себе же и ушёл...
Теперь Артём знал это и от неё. Знал по-настоящему, не имея возможности не верить – потому что верила себе она.
…- Скажи, ты ведь просто так сказал про деньги? Ты же не давал бы ему деньги, если бы он согласился?
- Да я знал, что он не возьмёт. Я не знаю никого, кто бы взял…
- А если бы знал?
- Я не знаю, мам, я не думал про деньги. Я сказал это, чтобы унизить её…
- Перед ним?
- Да нет, как ты не понимаешь… я хотел унизить её, потому что…
- …ну?.. почему?.. Потому что она была недостаточна низка для тебя? Потому что ты чувствовал, что любишь её, и думал, что это неправильно, не хотел любить?
- Ма-а-ам…
С возбуждённой улыбкой он прислонялся к стене: «Ну, что такое любишь?»; яркой лихорадочной пытливостью в свете свечи горели его глаза, и, несмотря на небрежность тона, на снисходительность улыбки, - это был вопрос.
…И она отвечала – как могла.
- Любишь – когда относишься к человеку по-доброму, желаешь ему добра. Как я – к тебе, к Виталию…
- К отцу нет?
- Нет… Считала, что люблю, а на самом деле думала только о себе.
- Разве люди не все такие? Не думают только о себе?
- Я не знаю, может, ты потом разберёшься в этом лучше меня. Во всяком случае, твой дядя согласился бы с тобой… Но я знаю точно: если уважаешь кого-то, думаешь не только о себе. Если бы не Виталий, я бы никогда не поняла этого… я уважала твоего отца настолько, насколько меня устраивало, как он относится ко мне. И почти никогда не устраивало, - не мигая, она смотрела на ровное пламя свечи.
- Не сердись на него. Он очень любит тебя, - через некоторое время вновь заговаривала она. – Ты вот думал – он из-за Алисы забыл тебя. А ведь ты болел в то время… с осложнениями, в больнице лежал. Отец три дня был в больнице, не отходил от тебя и, только когда диагноз не подтвердился, успокоился… Если бы ты видел его глаза в тот день, когда мы увозили тебя за границу!.. – Кира тихо, задумчиво, удивлённо качала головой… - А ведь тот день… тот день был тоже – её днём рождения…
Вздрагивали губы в грустной усмешке… Не замечая того, что выпрямился и больше не сидит, прислонившись к стене, Артём смотрел на неё.
…Очутившись в своей комнате, он машинально вдавил палец в кнопку – включил телефон. И неожиданный, резкий, немедленный звонок вытолкнул его на поверхность.
…Он чувствовал соль на губах, озноб, слабость… что-то надорвалось в нём?!.. Вот, вот оно – «злость делает тебя сильней»… «Только если борешься с настоящим злом», - сказала мать. Что ж ему, в горячие точки ехать? Революции устраивать? Гарибальди… Байрон… Но сначала ж надо, как они, что-то написать-сыграть? А у него даже гитара сломана?..
…- Тём, привет, это Егор, от Наташи Беловой. Она сказала – со струной проблемы?
- Да… со струной, - ответил он.
- Когда сможешь подъехать? Подвози завтра, посмотрим, заменим…
- Да… хорошо… Я перезвоню, договоримся, во сколько и где…
За спиной открылась дверь. Он обернулся. На пороге стоял отец.
- Можно? Я ненадолго…
Он ничего не смог сказать. Стоял и смотрел, как отец подходит к нему.
- Ты такой бледный. Что с тобой? Ты не заболел? Мама ничего не сказала…
- Я не заболел, - сказал он и уцепился руками за столешницу стола за спиной. Больше ничего сделать было нельзя – стол; стена; окно. Он смотрел в глаза Андрею - пронзительно, пристально, немного снизу вверх. Андрей взгляда не отводил, хоть и чувствовалось – ему не по себе.
- Я вижу, ты переживаешь из-за всей этой истории, - сказал Андрей. – Никто не верит тебе. Это не так. Я поддержу тебя. Никто не заставит человека говорить неправду…
- Да. Никто.
Отец положил руку ему на плечо.
- Тёма, тебе плохо? Что с тобой?
- Я ТЕБЕ сказал неправду. Понимаешь? Тебе.
И в этот момент он понял, что «ничего не бояться» - это только его, глупая, разрушительная мечта. Ещё вчера он хотел посмотреть на это лицо, чтобы проверить – может быть, это и есть для него «ничего не бояться»?..
Сейчас он понял, что существует страх сильнее страха за самого себя…
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
У меня такое ощущение, что так растили Кирилла - по микроскопическим сведениям о семье Зорькиных 
Ну, про воспитание Артема и его плоды уж сколько страниц исписали... Такое впечатление, что самые адекватные здесь родители - Катя с Виталием. Андрей странно упертый носитель двойных стандартов 
он априори верит одному своему ребенку и совершенно не доверяет другому. Таким образом компенсирует свою мнимую вину перед сыном за создание другой семьи, за другого своего ребенка? 
дозрели. Обе.
Просто интересно: они с Артемом теперь сделают вид, что ничего и не было? Особенно, если Андрею на самом деле станет физически плохо, и будет уже не до разборок.
