|
10/24
- Андрей, я тебе всё объясню…
- Не стОит. Я всё знаю.
- Нет, ты не знаешь…
- А подробности меня не интересуют. Суть я понял.
- Это не то, что ты думаешь, пойми!.. Я увидела его на пять минут раньше тебя!..
- Прости, что появился так некстати…
Она замолчала. Не может быть, чтобы он действительно верил в то, что говорит. Он ведь знает, что это невозможно. Или он на самом деле думает, что…
Она вдруг поняла, что он притормаживает и перестраивается, чтобы остановиться. Внутри всё сжалось от какого-то нехорошего предчувствия, но, посмотрев на его словно затвердевшее в решительности лицо, не решилась возражать.
Он повернул ключ в замке зажигания и повернулся к ней.
- Не волнуйся, это ненадолго. Пара слов, и поедем в больницу… - Его глаза пристально разглядывали её, но сам он был спокоен, странно спокоен. – Кать, я всё понимаю. Если не брать в расчёт этого твоего… Дениса, я был у тебя первым – и единственным. А теперь… Тебе, конечно, мало меня. Ты молодая, ты расцвела, тебе хочется разнообразия. – Он отвёл глаза, помолчал немного, глядя в лобовое стекло. - Но пойми, ты не туда смотришь. Я не знаю, какой лапши он тебе навешал, но он просто воспользуется тобой и выбросит… Ты совсем не знаешь его, а я знаю.
Она широко раскрытыми глазами смотрела на него, не в силах поверить в то, что слышит. И, когда он снова посмотрел на неё, он увидел, что по лицу её текут слёзы.
- Ты плачешь… - дрогнувшим голосом сказал он и, протянув руку, провёл ею по её щеке. - Не плачь… Я не могу этого видеть, ты же знаешь.
- Это… это неправда! – прошептала она. – Что – ты – говоришь?! – И она внезапно схватила его руку, гладившую её лицо, и стала покрывать её поцелуями. – Андрей… Андрей… миленький мой, дорогой… это неправда, неправда! Ты же не думаешь так, ты просто так это говоришь?..
И он вдруг вздохнул как-то странно, почти застонал, подался вперёд, обнял её лицо и другой рукой и прижался лбом к её лбу.
- Скажи мне… скажи мне, что это неправда… - закрыв глаза и качая головой, шептал он. – Скажи мне, что ты… что ты…
- Я люблю тебя… - выдохнула она, обессиленно опираясь о него и накрыв ладонями его руки.
И вот – миг… Всего миг – и они, казалось, перестали дышать, и замерли вокруг все звуки, и все слова и мысли улетучились куда-то, и в этой бездыханной тишине – лишь стук двух сердец, бьющихся в унисон. Он ещё сидел неподвижно, ещё парил вместе с ней в этой тишине, и она скорее угадала, чем почувствовала, еле уловимое, лёгкое, но неизбежное и таящее в себе силу и опасность приближение его губ к своим губам – и вдруг порывисто положила руку на его губы, легонько отстранив его. И тут же почувствовала, как он вздрогнул и замер напряжённо, как твердеют и крепко сжимаются его губы под её пальцами…
Не открывая глаз, он отстранился от неё, снял очки, провёл руками по лицу, по глазам... Потом поднял голову и посмотрел на неё затуманенным взглядом. В глазах его были смирение и усталость.
- Пусть так… - сказал он. – Пусть так.
Она встревоженно смотрела на него, пытаясь разгадать его состояние.
Он повернулся к рулю, завёл двигатель.
- Я устал, - спокойно сказал он, глядя прямо перед собой. – И ты устала. Поедем в больницу, а потом я отвезу тебя…
Весь остаток пути его, казалось, не волновало ничего, кроме дороги. Она сидела притихшая, и радуясь и тревожась из-за этого состояния спокойной отрешённости, которое овладело им.
Выходя из машины около больницы, она видела, что он всё так же спокоен, как будто принял какое-то решение и освободился от чего-то раз и навсегда.
- Я поставлю машину на стоянку и приду, - сказал он и, протянув руку к двери, возле которой она стояла, захлопнул её.
***
Едва ли за весь вечер они обмолвились и парой слов, не касающихся работы.
Она наблюдала за ним. Не то чтобы она никогда не видела его таким – сдержанным, собранным, задумчивым, нет, он бывал таким часто и она любила его такого, - но вот после всего случившегося, после того, что произошло на крыльце «Зималетто» и в машине между ними, трудно было ожидать от него тех спокойствия и сдержанности, которые видела она сейчас. И это было странно и удивительно для неё, и она вглядывалась в его лицо, пытаясь понять, что сейчас владеет им, понять причины такого поведения.
Павел Олегович едва взглянул на него и, если бы не посторонние, вряд ли протянул бы ему руку для рукопожатия. Но Андрей никак не выказал своих чувств и сделал вид, что ничего не заметил. Он, правда, попытался начать разговор о завтрашних переговорах в Лондоне, но отец резко остановил его:
- Потом, Андрей, завтра. Сейчас уже всё равно ничего не сделаешь. Решение принято, и Николай Антонович, надеюсь, справится со всем самостоятельно. Завтра с утра я в офисе, там и будем разговаривать…
И он не стал настаивать и не выглядел при этом подавлённым или обиженным. Лишь сцепил зубы крепче, словно ещё больше укрепился в некоем своём решении.
Заведующий отделением разрешил им поговорить в своём кабинете с родственниками пострадавшей девушки. Отец Ольги был настроен весьма воинственно, его жене приходилось успокаивать его – в отличие от него, она не считала присутствующее руководство компании прямыми виновниками случившегося. Кате и Павлу Олеговичу пришлось ограничиться лишь общими фразами и извинениями, так как они не имели пока веских аргументов в свою защиту. Завтра начнёт работать комиссия, вот тогда можно будет говорить предметно.
Они поговорили с родителями девушки, с врачом, попрощались с Павлом Олеговичем, и он отвёз её к родителям. Она не слышала больше ни упрёков, ни обвинений, ни требований вернуться – ничего, что было в его поведении раньше и чего она ждала и боялась. Он словно молчаливо соглашался с ней во всём и умолял молчать и её, не затрагивать больше этих тем, не бередить раны, а идти вперёд не оглядываясь. И она и радовалась, и страшилась этой перемены в нём, словно он закрыл перед ней некую дверь, а ключ от неё выбросил навсегда.
Это было непривычно для неё. Всё же в большинстве случаев он был открыт для неё, она могла разгадать его чувства, его мысли, побуждающие его действовать так или иначе. Даже когда в нём произошла эта роковая перемена, когда он замкнулся, стал мрачным и необщительным, - она смутно чувствовала подоплёку его состояния, по крайней мере точно разгадав его желание отгородиться вместе с ней от всего окружающего мира.
Снова полночи она провела без сна, пытаясь понять, что же происходит с ним и чего хочет от него она. И снова с ужасом, как это было несколько дней назад, когда она звонила ему и не могла дозвониться, она осознала, чего боится сейчас на самом деле. Получалось, что она мучила его, неосознанно ожидая от него той реакции, которую видела в эти дни и считала естественной. И только такая реакция могла удовлетворить её, и, если бы он стал умолять и настаивать сегодня, она бы успокоилась и с чувством выполненного долга спокойно улеглась бы спать. Значит, только зная, что он мучается где-то без сна, безмолвно призывая её вернуться, она может не думать о его чувствах, посвящая свои ночи раздумьям о том, как изменить его и как помочь ему в глобальном плане, а не в данную минуту?
А теперь – теперь она не может думать ни о чём, кроме одного: почему он успокоился, почему не разозлился, не принудил её. Значит, она подсознательно ждала этого, чтобы снова, как вампир, насытиться его любовью и отвергнуть его.
И она снова и снова, раз за разом, вспоминала его взгляд после того, как он покорно отстранился от неё в машине, и мурашки бежали у неё по коже при воспоминании о том, сколько смирения, сколько усталости от этой изматывающей борьбы было в его взгляде. Да, он принял решение, и, возможно, не просто решение, а – сделал выбор… Выбор. Между чем и чем? Между нею и…
И снова слышался ей этот весёлый смех за его спиной, и снова воображение рисовало явственную картинку. Да, возможно, все эти дни в нём шла борьба, возможно, после того страшного звонка всё перевернулось в нём и он сознательно искал чего-то, что может залечить его раны, раз уж она не захотела сделать этого… Она вспомнила, что он говорил ей о ней и Малиновском… Такие мысли просто так не приходят в голову, кто знает – быть может, таким вот образом его подсознание выдавало его собственные чувства? Ведь никогда, даже в самые тяжёлые минуты, им обоим и в голову не приходило, что можно поставить под сомнение самое дорогое, самое сокровенное, чем судьба наградила их, - их любовь.
И теперь, когда она в очередной, а для него – в последний, раз отвергла его, он окончательно утвердился в своём выборе. Возможно, он думал, что там он будет счастлив и спокоен. А может быть, и на самом деле любовь его дала трещину, и это медленно расползающееся пространство стало заполнять нечто другое, какое-то новое чувство, которое он считал спасением.
Ей стало страшно. Бесконечно одинокой почувствовала она себя в этой маленькой, когда-то бывшей ей такой родной, комнатке. А теперь – обои выцвели, рисунок стёрся, потускнел, книжные полки, шкаф, письменный стол выглядят просто старыми и рассохшимися вещами, потерявшими былое тепло и значение. И она словила себя на мысли о том, что даже если бы в этой комнате сделали капитальный ремонт и полностью заменили бы мебель, даже и тогда она выглядела бы менее чужой и далёкой для неё, чем сейчас, будучи заполненной старыми и знакомыми, но навсегда утратившими для неё свою душу вещами.
А ведь всего четыре года назад… да, без нескольких месяцев ровно четыре года назад… она пришла сюда, вся растерзанная, вся пропахшая и пропитанная им – впервые. Волосы, одежда её были растрёпаны, лицо раскраснелось, и, если бы мама её была хоть чуточку внимательнее, она бы боялась попасться ей на глаза. Она даже одежду свою боялась уносить в ванную – ей казалось, что этот запах и всё, что произошло с ней этой ночью, тут же заполнят весь дом, крича о случившемся красноречивее всех немыслимых для её родителей признаний…
Как он целовал её в машине, прежде чем отпустить её… Казалось бы – ничего особенного, он точно так же, запрокинув ей голову на спинку сиденья и склонившись над ней, целовал её и прежде, хотя бы даже в тот вечер, когда подрался с её соседями-бездельниками во дворе. Но и всё же – весь поцелуй был другим, всё в нём говорило о том, что этот поцелуй – после, тогда как тот, перед дракой, был поцелуем до…
Воспоминания унесли её туда, в то тревожное и благословенное время, когда она была счастлива в своём неведении и страдала только от того, что видела его приходящим на работу с невестой. И теперь… теперь всё повторяется вновь, и вновь она страдает от того, что, возможно, у неё появилась соперница.
А потом она внезапно вспомнила ещё и о том, что сегодня утром в очередной раз убедилась в своём поражении в желании стать матерью, но сразу просто с горечью и смирением приняла это, а теперь слёзы обиды и несправедливости хлынули вдруг из глаз, и она снова плакала, но теперь уже жалея себя и отчаянно и бездумно желая только одного – чтобы он в эту минуту был рядом с ней и утешал её.
***
Когда он вышел из лифта, столпившиеся у стола Фёдор, Светлана и секретарь ресепшн Людмила бурно обсуждали что-то, но при его появлении обернулись и испуганно умолкли, лишь растерянно бормоча приветствия. Он неохотно ответил и прошёл уже было мимо, но вдруг на полпути обернулся и, глядя в упор на Светлану, спросил, нет ли новостей от её шефа. Та почему-то залилась краской и сказала:
- Нет, Андрей Палыч… Он пока не звонил.
- Как только позвонит, сразу же сообщите мне.
- Вам? – Светлана не смогла сдержать удивления. – Но Катя уже на месте, и…
- Светлана, - мягко сказал Андрей. – Как только позвонит Николай Антонович, сразу же сообщите мне. Могу я рассчитывать на то, что вы выполните мою просьбу?
- Можете, Андрей Палыч, - сразу же закивала Светлана. – Конечно, можете…
- Спасибо. – Он постоял ещё немного, обвёл всех пристальным взглядом и направился в свою приёмную. Ещё только подходя к двери, он услышал высокий голос своей секретарши, разговаривавшей с кем-то по телефону, и немного помедлил перед тем, как войти.
- Так они же разбежались, я ж тебе говорю, - явно с жевательной резинкой во рту, говорила Полина. – Его вчера здесь и духу не было. А эти всё ругались, кому в Лондон лететь, кому в комиссии работать… Так что он и сегодня вполне может не прийти. Я для виду посижу немного, а потом позвоню тебе, и… - И она застыла с трубкой в руке, испуганно глядя на внезапно появившегося перед ней Андрея. Через мгновение выключенная трубка уже лежала на столе, а словно по мановению волшебной палочки разгладившееся лицо секретарши безмятежно улыбалось ему снизу вверх. Да, в быстроте реакции ей не откажешь.
- Вы, наверное, в ГАИ экзамен с первого раза сдали, да, Полина? – спокойно поинтересовался Андрей.
На лице её отразились напряжённые размышления о том, к чему он клонит.
- Как вы помните, вчера я был в командировке, Полина, - с нажимом сказал он. – А сегодня у меня обычный рабочий день, и ваши предположения о том, что вы освободитесь раньше времени, я считаю необоснованными. А вы? – И он посмотрел на неё, выжидающе подняв брови.
- И… я… - как загипнотизированная, вся сжавшись под его взглядом, пробормотала Полина.
Он кивнул.
- Хорошо. Я доволен. А то ведь, знаете, так можно и навсегда освободиться. Я задерживать вас не буду. В любую минуту – по соглашению сторон. Ведь вы согласны, я надеюсь?
- С чем? – совершенно сбитая с толку, произнесла секретарша.
- Уже неважно, - лучезарно улыбнувшись, сказал он. – Я вижу, что согласны. – И, посерьёзнев внезапно, он направился в свой кабинет, бросив через плечо: - Скажите Екатерине Валерьевне, что я у себя в кабинете.
Секретарша стала поспешно нажимать кнопки на телефоне.
…Когда он вошёл в конференц-зал, там сидел один Урядов. При виде Андрея он тут же подскочил к нему и начал, по своему обыкновению, высокопарно жаловаться на жизнь. Андрей оборвал его на полуслове коротким вопросом о том, что он, собственно, хочет сказать.
- Андрей Палыч, так вы представьте только: что я в этой комиссии делать буду?! Я, кадровик по призванию, - и вдруг какие-то машины, станки, техника безопасности… - Он с отвращением поморщился. – Вот уж не думал, что доживу до такого…
- Ты просто долго живёшь, Жора, - весело сказал Андрей. – Чего только в жизни не случается…
Георгий Юрьевич осёкся, внимательно посмотрел на него, и лицо его расплылось в лукавой улыбке.
- А у вас хорошее настроение, Андрей Палыч! – качая головой, медленно проговорил он и вдруг, метнув на него быстрый взгляд, сказал, заговорщицки понизив голос: - Хорошие новости?
Андрей, тоже улыбаясь, пожал плечами.
- Для кого как… А вообще-то – да, хорошие. Для тебя-то точно, как выясняется.
- Заинтриговали, Андрей Палыч, заинтриговали… - Георгий Юрьевич выжидающе смотрел на него.
- В комиссии буду работать я, - просто сказал Андрей.
Брови Урядова поползли вверх, и он радостно воскликнул:
- Как! Неужели Екатерина Валерьевна передумала! Какое мудрое решение!..
- Жора, остановись, - перебил его Андрей. – Екатерина Валерьевна ещё ничего не знает.
Урядов сразу сник и разочарованно посмотрел на него.
- Не веришь? – пристально глядя на него, спросил Андрей.
- Ну, я не знаю… - заюлил Урядов, пряча глаза. – И Екатерина Валерьевна, и Пал Олегыч ещё… Вряд ли вам, Андрей Палыч, удастся уговорить их.
- А я попробую, - задумчиво проговорил Андрей. – Я попробую...
------------------------------------------------------------------------------------
Последний раз редактировалось natally 06 фев 2008, 18:49, всего редактировалось 1 раз.
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
молчаливых пускают?
редкое сочетание щедрости и чувства меры. Герои никак не помещаются в рамки симпатии-антипатии, настолько многослойные. Отдельное спасибо за вашего Романа: злая воля, орудие судьбы, сам себе жертва. Должен быть противен по самое не могу, но так о нем вдруг грустно стало 
и Маргарите - за чудные иллюстрации буквами 
Это же такой процесс... загадочный.
ПОБЕДНОГО 
КОНЦА........ 
Маргарита........ 
oshera, каждый месяц Катя надеется, что её желание забеременеть сбудется, но пока безрезультатно