|
11
... - Вот и всё, Люба. Немного банально, да?
- А вам бы хотелось, чтобы было ни на что не похоже? - улыбнулась Люба.
- Нет. Мне бы хотелось... - Катя замолчала и, отвернувшись, задумалась.
- Знаю: чтобы всем было хорошо. - Люба смотрела серьёзным, мягким взглядом. - Но ведь так не бывает. И это тоже банально. Хотя... Вот что я скажу вам, Катя: ваша история ни на что и не похожа. Вы не представляете, сколько женщин отдали бы жизнь за хотя бы день такой любви. Ну, а всё остальное - плата. И уж тут, конечно, не без банальностей...
- Я рада, что вы меня поняли... Я не оправдываюсь, просто чувствую, что отказаться было бы бОльшим предательством...
- Да какие оправдания, Катя... И не отказаться, а отречься... Значит, вы всё это знаете?
- Конечно. Иначе бы я не выдержала...
Катя огляделась. Кабинет вплывал в действительность; с той минуты, когда она, решившись, произнесла первое слово, исчезло всё. Что заставило её потянуться навстречу, что было в глазах Любы, внимательно слушающей её указания по работе, что призвало её вдруг замолчать и начать свою исповедь?.. Катя знала - советов не бывает, и советы ей были не нужны. Может быть, ложная пустота, рождённая этой страшной ночью, требовала хотя бы такого заполнения. А может быть, ей нужен был союзник, кто-нибудь, кто мог разделить с ней беду в этом городе. Она уже так тосковала, что иссякали последние силы. Но и сил позвонить Андрею не было. Она чувствовала, что, пока ей нечего сказать, эти звонки сделают ему ещё больнее.
- Сейчас вы мучаетесь от того, что придётся какое-то время пожить в Питере? - вставая, спросила Люба. Вид её высокой, основательной фигуры действовал успокаивающе.
- Да. Ведь это уже стало невозможным, потому что мой дом не здесь. Но не только... Мне горько от того, что я, возможно, ошибалась.
- В Мише, - кивнула Люба.
- Да.
- А мне кажется, это просто реакция на стресс. К тому же есть Лариса Петровна – и это, несмотря на всю банальность, тоже нельзя сбрасывать со счетов... Но она, вы говорите, рада тому, что произошло? И не стала бы помогать Мише удерживать Алёшу?
- Нет-нет! Она любит Алёшу, действительно. Слава богу, она не отождествляет его со мной. - Катя вздохнула. - Но это сейчас и плохо...
Люба взяла графин с круглого столика, сняла крышку, подошла к окну. На подоконнике рос маленький летний сад, но распустившиеся в неволе цветы совсем не пахли. Катя повернулась и смотрела, как Люба поливает цветы. А Люба улыбалась.
- Ну, от того, что вы поживёте здесь, ваш дом не перестанет быть домом, - сказала она. - А вообще, вы молодец. Хотите честно? Я бы так не смогла... даже ради ребёнка. При том, что я не самая плохая мать. - Она грустно усмехнулась, мельком посмотрев в окно, и снова принялась поливать цветы. - Я бы не смогла оставить... такого. А потом бы вернулась и забрала ребёнка.
- Такого? Какого такого? - улыбнулась Катя, тоже не без горечи.
- Ну, вот такого, - махнула головой в сторону окна Люба. - Да если б ещё меня так ждали...
Ещё не понимая, Катя подошла к окну. От кого, от чего он закрывался, скрестив руки на груди?.. Стоит, прислонившись к машине, внешне расслабленный, безразличный... "Если бы меня так ждали"...
- Да идите, идите уже, Катя, - засмеялась Люба. - Вы же всё равно уже не здесь...
Он обнимает её сдержанно, напряжённо, он думает как будто о чём-то своём... Бледный... Тоже бледный. Из них, всех троих, словно жизнь ушла. Но нет, она сейчас живёт. Вот сейчас, в эти минуты снова начала жить!.. И наплевать, что официантки прилипли к окнам...
- Садись, - тихо сказал Андрей и, открыв перед ней дверь, пошёл на своё место. Когда он уселся, она взглянула на него. Но тут же взревел двигатель.
Как-то и счастливо, и страшно ей было ехать с ним вот так, вдвоём, в тишине их мирка и в грохоте города. А попросить закрыть окно - тишина обнимет совсем уж гнетуще. Лучше бы уж он сам... Через несколько перекрёстков, поняв, что они едут к окраине, она спросила робко:
- Мы куда?
- Узнаешь, Катюша...
И голос у него напряжённый, собранный, как будто он решил что-то или готовится к чему-то. И она поняла: он напуган не меньше неё. Только его не тишина пугает, а что-то, что было до того, как она вышла...
- Случилось что-то?
Он повернулся, посмотрел и погладил её по волосам.
- Нет... Всё хорошо.
Они выехали из города, но не остановились на обочине, а свернули на просёлочную дорогу, а потом и вовсе в сторону. Кругом уже был лес.
- Андрей... в конце концов...
Он остановил машину и, заглушив двигатель, повернулся к ней. И она почувствовала идущее от него нетерпение, опасное, ни на что больше не похожее и, как всегда, поглощающее волю. Ничего не понимая, она попробовала что-то сказать, но не успела, он обрушился на её рот поцелуем, властным, сминающим, и таким она его помнила, но в новом времени ещё не знала.
Он как будто доказывал что-то? Ей, Мише? Себе...
- Прости... но мне надо было почувствовать тебя своей. У этого проклятого ресторана я опять начал задыхаться.
Она вспомнила: туманным утром он сидит в такси, а она идёт по тротуару. То пальто до сих пор висит в шкафу... Как ранило его то утро. Смертельно, хронически отравило, на всю жизнь. И теперь она звонит ему и говорит: не приеду. И он, пытаясь вернуть её себе, приезжает на тот самый тротуар, где в полной мере когда-то прочувствовал, что она ему не принадлежит.
Сейчас, в ворохе своей и его одежды, обнажённая, и в его ладони зажата заколка с её волос, - принадлежит...
- Но ведь мы могли поехать к тебе в отель, - улыбается она, и щёки саднят: он даже не успел побриться. И на её щеках опять розовые следы. А может, ещё просто не сошёл румянец.
- Не хотел, - качает он головой. - Портье, ключи, лифт, люди... Глупо, наверное.
- Кто-то бы сказал: романтично...
- Если бы...
Он мрачнеет и, наклонившись, мелкими поцелуями осыпает её лицо.
- Ты меня любишь?.. Я чуть с ума не сошёл...
- Ну, перестань. Никогда о таком не думай. Это была самая ужасная ночь в моей жизни...
- В этом мы с тобой похожи. - Он опирается головой на руку и разглядывает её. Как она любит, когда его лицо вот так, совсем близко. И ей не нужны очки, чтобы видеть его глаза. Она перестаёт чувствовать себя близорукой, что-то дальнее покоряется ей. Как ни странно, от того, что он заслоняет весь мир.
Она говорит ему об этом, и на его лицо снова ложится тень. Она знает, о чём он думает: об Алёше. О том, что он не всё умеет заслонить. Но если бы он понял...
- Если бы ты понял...
- Я понимаю, - смиренно говорит он. - Умом я всё понимаю, но ничего не могу. Ты же видишь - не могу... - И взглядом он призывает её оценить то, что с ним происходит. За открытыми окошками машины - мирный зной, жужжанье пчёл, шелестящая жизнь леса. И его плечи, и жарко, и туфли непонятно где, и всё от того, что ему надо было, необходимо, её "вернуть". А ведь она и не уходит, и не уходила... Алёша мешает ему почувствовать полноту обладания, но Алёша ничему не может помешать...
- Хорошо... я попробую помочь тебе... я...
- Нет. Не говори ничего... Я сам. Ну, я просто всё время скучаю по тебе, что здесь необычного?..
- Ничего... Я тоже скучаю, даже когда ты рядом...
Пусть, пусть. Просто закрыть глаза, и ещё несколько минут, до того, как из-за спины Любви выступит "банальное" - неизбежный спутник с кассовым аппаратом...
- Никакой проблемы нет, - твердит Андрей. - Он же не прячет от тебя ребёнка... Мы просто увезём его, и всё.
- Ну, как ты не понимаешь, что я не хочу этого. Что это его сын и я не имею права. Я уговорю его, да он и сам поймёт... Он просто растерян сейчас, ты только представь, что он должен испытывать...
- Не представляю и представлять не хочу, - лицо Андрея каменеет. - Он знал, что берёт чужое, и всё-таки взял. Пусть теперь самому себе говорит спасибо...
- Ты так говоришь, как будто я вещь. А я не вещь, я сама этого захотела. И виновата во всём не меньше него...
- В чём ты меня пытаешься убедить? В том, что полюбила его пламенною любовью?..
Раздражённый, он выходит из машины и проходит несколько шагов по траве. Поднимает какую-то ветку из-под ног и забрасывает её далеко-далеко... Потом оборачивается, и на лице уже ни следа обиды, улыбка мальчишеская, виноватая... Если бы не Мишино упрямство - от боли, отчаяния, они бы уже не стали об этом говорить. Всё, всё давно решено между ними. Ещё там, на острове, и в Москве...
У них ведь уже есть свои, "новые", маленькие воспоминания. Серьёзные и не очень, и даже курьёзные... И даже курьёзные с болью напополам. Взять хотя бы эту Дину Троекурову. Встреча была "забавной трагедией" - они обедали в ресторане "Зималетто" на первом этаже (Катя никак не могла заставить себя подняться наверх), и в зал вошла высокая тоненькая девушка. Эффектная и с букетом цветов в руках. Направилась прямо к их столику. Улыбалась, спрашивала о чём-то... Когда к Андрею "можно", например. Она так и спросила: "Когда к тебе будет можно?" И этот ослепительный, рассчитанный на Катю, маневр угодил в пустоту, величавую и для неё же убийственную. Нет, Катя не ревновала к тем, кто был сейчас, - а раньше Дина не успела или не удалось. И только сердце немного щемило при виде гордой выпрямлённой спины, когда Дина уходила от их столика. Андрей с каменным лицом смотрел в другую сторону, и понятно было, что с таким же лицом он провожал её и прежде. Другое дело Наташа... Но о ней Катя старалась не думать. Хоть и напоминали иногда. Маргарита, например...
Катя почти не боялась этой встречи. Они так много уже переносили и столько ещё предстояло перенести, что на страх перед матерью Андрея не оставалось душевных сил. И Маргарита почувствовала это. Поначалу это раздражило её, к тому же оставался за Катей маленький должок, о котором та, конечно, не догадывалась. Очень уж Маргарите понравилось, что эта горделивица из питерского поезда теперь пришла к ней сама!.. В первую секунду она, конечно, была немного сконфужена тем, что тогда не узнала её, а ведь всегда славилась своей памятью, но её извинил бы самый придирчивый светский суд: между той нескладной девочкой с косичками, из-за которой когда-то страдал её сын, и той, что вошла сейчас в её гостиную, было очень мало общего. К сожалению, Маргарита не могла сказать "ничего", ибо само присутствие Кати в её доме опровергало это. Более того, возникло смутное (нелепое!) подозрение, что именно из-за неё сын лишился семьи и детей... И по мере того, как она смотрела на Катю, говорила с ней, подозрение усиливалось, и наконец она позволила себе бросить пробный шар:
- Вы знаете, Катя, а ведь в жизни Андрея уже была одна печальная история... Только я надеюсь на вашу порядочность, потому что мы с Андреем никогда говорим об этом... Так вот, это была хорошая, достойная девочка, и она нравилась моему сыну. И мне... - И она устремила на Катю выжидательный взгляд.
Но ждать было почти нечего. Она тут же поняла, что история была известна гостье; впрочем, Катя всё же показалась ей немного взволнованной - но этим и пришлось ограничиться. И это было единственным, что могло принести хоть какое-то удовлетворение. Всё остальное попадало в пустоту, недоступную, неуязвимую. Для неё, для других - пустоту. Это была дверь, за которую не было хода никому - кроме этой женщины и, по-видимому, Андрея...
И она оставила попытки разжечь в Кате огонёк сопротивления и переменила стратегию. Но Катя как-то отчётливо почувствовала, что эти неожиданные мягкость, податливость были настоящей потребностью Маргариты. Видимо, от какой-то шелухи она со временем избавилась, и очень скоро стало понятно, чего действительно, всем сердцем хотела Маргарита. Махнув рукой на все установки, она готова была простить Кате и её несвободу, и наличие ребёнка, только бы всё это в дальнейшем от неё мог получить и Андрей. Когда Катя поняла это, ей совсем легко стало с Маргаритой. Одним союзником у них было больше; но что бы Маргарита сказала сейчас?..
...- Ну что мне, квартиру, что ли, здесь покупать, пока ты его будешь "уговаривать"? Как бы себе это представляешь? Как ты будешь жить там, когда...
- У меня есть своя комната. На время хватит...
- На какое? На какое время?..
Уставший, расстроенный, он заводил машину. Катя призывно поднимала руку, и он вкладывал её в свою. Она сделала ему больно и теперь поминутно старалась смягчить удар, а он не имел сил, надувшись обидой, оттолкнуть её. Наверно, ему было бы легче, найди он эти силы; быть может, ему даже хотелось этого. Проявить твёрдость, поставить её перед выбором. И с другой, скорей всего, он бы так и поступил. С другой, но не с ней... Но ведь поэтому она и поверила ему.
И тормошить его, требуя полного понимания, она не имеет права. Подождать. Потерпеть. Подышать через раз, смотреть сквозь опущенные ресницы...
"Когда ты улетаешь?"
"Сегодня. Завтра опять делегация".
"Я буду думать о тебе..."
Он ничего не ответил. И что он мог ответить?.. Истерить в вечных упрёках, в бесплодной обиде он тоже не будет...
Приехав в Москву, Андрей позвонил своему давнему приятелю. Когда-то они были дружны, и приятель подавал большие надежды на юридическом поприще. Говорят, оправдались - он теперь владелец большой адвокатской конторы.
**
Катя посмотрела: в документах свидетельства о браке не было. И Миши всё утро не было, ни в ресторанах, ни на переговорах: Кате звонил поставщик, просил назначить время новой встречи взамен перенесённой.
Все эти дни она ждала. Помнила Мишины слова о разводе, и он знал, что она помнит. Неделя подходила к концу; если вопрос с разводом решится, можно будет надеяться, что всё закончится. Она уже и маме позвонила, что скоро приедет. И сейчас, не найдя свидетельства, даже прикрыла лицо руками от радости.
Андрей не разделял её уверенностей - ни в чём. Разговаривал с юристом, даже внёс задаток за услуги - надо подавать в суд на развод и решение вопроса с ребёнком. Но Катя, как от настигавшего пламени, бежала от таких решений. Тихий, но неумолчный голос внутри твердил, что она поступает правильно...
Миша приехал и, сразу заглянув к ней: "На минутку", остался стоять у двери. Свекровь с Алёшей были внизу.
В коридоре было темно, но Катя разглядела его глаза: веки были покрасневшими, будто кто-то вшил по краю, у ресниц, алую ниточку.
- Я подал заявление. Теперь ты можешь решать, идти на это заседание или нет. Разумеется, если ты не пойдёшь, то и мне там делать нечего.
Она уже не удивлялась, после всех этих дней, когда любовь, уже ставшая для него огарком, чадящим изменой и разочарованием, всё виделась ему целой, только что зажжённой свечой. Он всё ещё надеялся и не скрывал этого. Но не потому, что хотел вызвать жалость, а чтобы она знала, на что идёт и что теряет. Чтобы взвесила, как обычно, со всей тщательностью. А вдруг...
- Я поняла. Спасибо тебе. - Она хотела добавить: "Ты и не мог поступить иначе", но промолчала и уже повернулась, чтобы уйти, но он, в очередной раз не найдя в её лице того, что искал, задержал её.
- Ещё об Алёшке. Я купил билеты, мы летим в Симферополь, как и собирались. Я только что сказал ему.
Катя оперлась о стену и не сводила с него глаз. И его голос, как ни странно, потеплел.
- Ты пойми, я не мщу тебе и не хочу сделать назло или тем более больно. Я просто защищаюсь, защищаю своё... И думаю о нём, в конце концов. Ну, ты же не собираешься везти его на море?..
Вспомнилось вдруг: "Мне надо было почувствовать тебя своей". У каждого из них есть своё, и у неё тоже есть, но где же они берут силы на то, чтобы вот так "защищать"?..
Словно прочитав её мысли, уже другим тоном Миша сказал:
- Впрочем, твоё право тоже съездить в суд. Заставить меня отпустить Алёшку. Но учти: в суде я тоже буду защищаться.
- Ты говоришь это, потому что знаешь, что я никогда так не сделаю?
- Не сделаешь? А почему? Недостаточно нужно? Если бы ты увезла его, я бы обязательно сделал...
- И ты бы не сделал, - теряя терпение, сказала Катя. Злые, горькие слёзы стояли в глазах. - Ты меня испытываешь? Чего ты добиваешься, зачем хочешь выглядеть хуже, чем есть?!.. - И, сделав несколько вынужденных слабых вздохов, прошептала в отчаянии: - Я сейчас же увезу его. Мне надо было сделать это сразу, но ведь я надеялась на тебя...
- Увезёшь? - мягко переспросил он. - Ладно. Иди и скажи ему всё. Скажи, что в этом году уже была на море. Ему это интересно будет услышать... И не забывай, что мама у нас… В последнее время я иногда уже не знаю, как удержать её…
Держась за стену, она вошла в комнату и закрыла дверь. За дверью не было ни шагов, ни движения. Катя перевернулась на двери, приникла к ней, телом, лицом, губами.
- Миша, отпусти Алёшу. Отпусти... Он твой сын, и так будет всегда, и никто не заменит тебя. И я первая знаю это. Ты же всё понимаешь...
Теперь она услышала его шаги. Он бежал, чтобы не жалеть её, чтобы вообще не жалеть. А ей уже было всё равно, пусть видит её жалкой, пусть смеётся или брезгует, она на всё готова, только не на эту тёмную, расчётливую, чуждую ей официальную борьбу с ним, не врагом, бывшим близким, ею же убитым...
Чуть позже безжизненным голосом она сказала Андрею по телефону, что Миша подал на развод и что она приедет - без Алёши. И, услышав в его голосе радость, которую он безуспешно пытался скрыть, села на пол и разрыдалась. В этой, "разрешённой" своей борьбе она оказалась совсем одна.
Оставшиеся дни она никуда не ездила, не выпускала руки Алёши и в последний день свозила его в театр сама. Свекровь попробовала было возражать, но Миша остановил её. Он словно наблюдал за ней, гадая, что же возьмёт верх. Когда они с Алёшей вернулись, он сидел на кухне и, едва заслышав поворот ключа в замке, вскинул голову. Катя сразу же пошла в комнату сына и пробыла там, пока он не уснул.
В аэропорту она села перед ним на корточки, поцеловала, заглянула в голубые отцовские глаза.
- Ты вернёшься, и мы будем вместе.
- А сейчас почему? Вы же летом не работаете?
- Этим летом работаю, я же тебе говорила. Вы с папой хорошо проведёте время, ты не будешь скучать.
- Всё равно буду.
Растерянность - первая печать родительской размолвки - уже прочно угнездилась в его глазах. Ничего не зная, он уже всё знал. Катя обняла его, стараясь не испугать.
- Я тоже. Очень-очень. Но время пролетит быстро. - И тут же ощутила лёгкость на руке. Видно, рано она избавилась от часов… Теперь они будут отсчитывать другое время. Значит, так уж суждено ей - всегда кого-нибудь из них двоих ждать.
Миша стоял, отвернувшись с деланным равнодушием. Переменив руку матери на руку отца, Алёша шёл, оглянувшись на неё, пока ещё мог её видеть. Такой он запомнит её: бледной, подавшейся вперёд всем телом, со слабой ободряющей улыбкой на губах.
Сочно щёлкнув микрофоном для объявления посадки на рейс, кассовый аппарат выдал первый чек, и это было больше того, к чему она готовилась.
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Весь тон его разговора с Катей, нарочитое поведение свекрови, и много маленьких деталей говорят только о мести. Нет там никакой заботы о ребенке, готовности к диалогу, поиску компромисса. ИМХО.
Перечёркиваю, отказываюсь, отрекаюсь! 
(
