|
10
…Много ли времени прошло с того дня, когда она вот так же сидела напротив Алёшки в купе вагона «люкс», а теперь просто в фирменном? Когда она поедет в этот город в последний раз? И мудрая, мудрая правда подсказала: никогда… Пока Миша остаётся в Питере, она будет связана с этим городом – из-за сына. С Мишей - всю свою жизнь…
- Мама, как же я не люблю дождь.
- А когда ты родился, шёл дождь.
- Знаю. Всё равно не люблю. Надоело. Даже в Москве дождь, а раньше солнце.
- А ты думаешь, только в Питере дождь?
- Там больше.
Но задумался.
Если бы дело было только в дожде…
Сейчас она приедет и увидит Мишу – с каким лицом он её встретит? Что скажет? Понял ли он хоть что-нибудь?..
А ведь он солгал ей. Ну, не солгал – слукавил. Она представляла Орловской Андрея.
Вспомнилось: солнце и рука Андрея на плече. И чувство защищённости, и совершенно всё равно, где они – в Летнем в Питере, или в южном отеле, на выбеленных стенах которого в полдень застывают ящерицы, или на заболоченном берегу Байкала (она помнит, надо же: папа и его сослуживцы навеселе, гарь от костра и много, много серебрящейся трепыхающейся рыбы на траве; на неё в первой растерянности, которая скоро сменится деловитостью, смотрит мама…) И один-единственный вопрос: любовь или уже видимость… И вдруг – оклик, её имя, раз, другой, удивлённо, весело. И она идёт к улыбающейся Надежде и слышит за спиной шаги Андрея. «Познакомьтесь: Андрей Жданов. Президент компании «Зималетто»… Чуть нахальная улыбка Орловской и чуть вызывающая – Андрея…
Не может быть, чтобы Орловская забыла или умолчала. Конечно, Миша ещё тогда узнал, о каком «господине» шла речь…
Но предпочёл сделать вид, что от неё услышал впервые. Хотел опровержения. Хотел, чтобы солгала, разубедила. Сопротивлялся, делая вид, что это неважно. Как все восемь лет…
Да, сейчас она приедет и увидит его бледное лицо и – впервые – закушенную губу. За эти две недели появилась у него странная привычка, о которой Катя ещё не знает: закусывать губу, думая, думая часами. О её вине и предательстве. О своей беде и доверчивости. Об одиночестве и страхе все эти годы…
Пришла к нему. «Я хочу быть с тобой…» А он поступил, как мужчина: не стал выпытывать почему. Одного, в самом начале, разговора вполне достаточно… Чтобы знала: если придёт, это будет означать – не спасается, не его спасает, а просто захотела. Пришла…
Значит, всё-таки спасалась. А он якобы не знал.
Всегда знал. Знал, есть Жданов и её любовь к нему. Знал, что птица чужого полёта. И одиноким был всегда, потому что её уходы в себя были её уходами – от него. И неважно, что сама спешила возвратиться, что боялась самой себя.
Он готов был всё это принять, но при условии, чтобы она не знала, чтобы думала – он верит ей. Потому и сказал ей тогда все эти полагающиеся слова…
Но и Юлиане верил! Так хотелось верить… «Миша, Жданов ей не пара. А вы – пара. Какая пара!» Юлиана – не знала? Выходит, не знала. Но они играли в игру «слушайся Юлиану, она мудрее». Чёрт бы побрал эту мудрость. От неё одни беды. Катерина вон, плевать на неё хотела. С высоты своего полёта…
Приехала мама. Обрадовалась!.. Сын, ошарашенный, смотрел на неё.
- Ты только не вздумай переживать, Мишанечка! Я все эти годы как на бочке с порохом сидела… Всё! Теперь найдёшь девочку по себе… Только папа, боюсь, расстроится. Ему ж для красного словца перед соседями… - Мамины глаза загорелись. – А Пушкарёв?!.. – Покачала головой в восторге. – Ах, устроила доченька… Он же такой, как наш папа: что соседям говорить будет?..
Пушкарёв ничего соседям не говорил. Пушкарёв вообще никому ничего не говорил. Все последние три дня, с того момента, как узнал, из своей комнаты не выходил. Мама еду носила и приносила обратно. И плакала, плакала…
- Ты хоть уверена в нём? А если обманет, поигрался – и бросит? Что же ты делаешь, Катя?..
Андрей приехал – большой, пахнущий дождём и ветром, квартира сразу стала старее и меньше... В кармане – договор о покупке квартиры, с тестем разговаривать - не с пустыми руками. Катя сначала не хотела, а потом решила: так лучше. Пусть хоть что-нибудь выгонит папу из его горюющего злого заточения. Но так было бы раньше. Нет больше сил у полковника Пушкарёва. Все мечты, вся уверенность – в прах. Сталкиваться с жизнью впервые, когда тебе под 70 – неравный бой. Он и не воевал… Андрей отсидел два часа за тихим разговором с мамой и увёз Катю до вечера.
- Я боюсь за него… Только бы ничего не случилось…
- Всё будет хорошо. ЕленСанна скажет, что я приезжал, пусть злится, но будет знать. Запомнит… И потихоньку успокоится. Всё наладится, ну не плачь, иди ко мне…
И она «шла к нему», но на сердце как будто гирьку навесили. И тянет, тянет…
А на другой стороне – гирька со счастьем. Вот же оно, живое, реальное. Уже можно руками потрогать. И трогала: гладкие перила лестницы на второй этаж квартиры, настоящий, полнокровный этаж, со спальнями и детской – с уже готовыми турниками и чем там ещё, как любил повторять Андрей. Для него главное – в главном, а остальное – «как ты захочешь». Но слушал внимательно и с удовольствием (наблюдал за её живостью и расцветал, а она не сразу замечала, увлечённая). Он хотел быстрее, он хотел скорей. Укрепить её за собой, утвердить, а потом будем разбираться в мелочах. Она садится на ступеньку лестницы и, прислонившись к перилам, в счастливой усталости оглядывает большую, уже полную цветов гостиную. Он подходит и, чуть-чуть отвернув подол платья, целует её колени.
- Как хорошо, что ты не носишь брюки. Я влюблён в твои ноги.
- Иногда кажется – больше, чем в меня…
- Вполне возможно. Это же первая любовь…
До последнего надеялся, что она передумает и не поедет в Питер. Сам ехать не мог – ответный визит французов, присутствие обязательно…
- Ну, пусть он приедет сюда… - И осекался, вспоминая мертвенную тишину взорванной пушкарёвской квартиры. – Нет, лучше не надо… Теперь это моё.
- Да. Ему там больше нечего делать. Да он и не любил там бывать.
- Как, ты же говорила…
- Ну, это в первое время. А потом даже больше меня радовался, когда квартиру купили. Говорил, у него на фоне мамы комплекс неполноценности… Но дело, конечно, в другом было.
- В чём?
- Знаешь, мне теперь кажется, рядом с ними он сильнее чувствовал мою непохожесть. Вот они трое – одинаковые, а я другая. А Тамара говорила: вы как брат и сестра… Даже странно. Тамара умная. Она такая, какой я не хотела быть. Может, поэтому мы и не сошлись?..
- Конечно, умная. Ты же говорила – они с Зорькиным счастливы. И тоже – «другая».
- Да. Я просто перепутала. Ведь Миша – почти как Коля… Есть люди для дружбы, а есть... Надо было остановиться, а я дальше пошла. Подумала, что это временный шлагбаум… - И она опускала низко голову, пряча лицо под ладонью.
Андрей отводил её руку, заставлял посмотреть на него. И своей ладонью проводил по щеке.
- Ну всё, всё. Это было и прошло. Ты ведь знаешь?
Она кивала с грустью.
- Теперь знаю… Наверное, это неправильно, что я говорю с тобой об этом. Наверное, нельзя. Но у меня всегда так, не как у всех…
- Ты правильно сказала: так было всегда. Если бы ты знала, как мне этого не хватало.
Он смотрел на неё с кроткой нежностью, а она думала: а ведь я бежала от тебя. От близости ближе некуда, от тепла, которое мог дать только ты. И тебе – только я…
Иногда ей хотелось просить прощения, а иногда – прощать самой. Когда чувствовала искренность его раскаяния, а ведь теперь она верила ему во всём, значит, и он был виноват. Но в следующую секунду думала об Алёше - тоже счастье, живом, реальном. И понимала: никто не виноват.
Засыпая, сын сказал:
- Мне нравится, как стучат колёса. Давай поедем ещё куда-нибудь.
- На поезде? Или хочешь полететь на самолёте? Как в Новосибирск?
- А можно? – распахнулись глаза.
- Тебе правда понравилось?
- Очень! Как в ракете, р-р-раз – и в Новосибирске… И совсем, ну са-а-авсем не боялся… Мы ещё полетим? Не только с папой – с тобой?
- Посмотрим… - Катя улыбнулась и, взглянув в черноту ночи за окном, тихо спросила: - Ты хотел бы жить в Москве?
- Не знаю… А в гимназию летать на самолёте? – Он засмеялся, и Катя засмеялась тоже.
- Нет, можно придумать что-то попроще. Ну, например, другую гимназию. В Москве.
Антипедагогичность её поведения уже была очевидна. Сон окончательно слетел с ребёнка.
- Ух ты… Хочу… И не будет Натальи Александровны?
- Нет… ты огорчишься?
Уже хотел было ответить, но на мгновенье запечалился отчего-то. И снова откинулся на подушку.
- Не знаю, - повторил ещё раз со вздохом.
- Ну всё, спи. Утром поговорим… - Катя поцеловала его и выключила ночник.
- Мама, мы переезжаем жить в Москву?
Она помедлила. Понятно, что скрывалось за этим «мы»; ответить «да» означало начать самый главный разговор, а она хотела сделать это на обратном пути, после его дня рождения. И сказала: «Мы попозже об этом поговорим, хорошо? Сейчас засыпай». И он уснул.
**
Лариса Петровна делала вид, что не замечает её. Ну, нет её, и всё. Подвела Алёшу к столу: торт, а в нём семь свечек.
- Это тоже можно есть?
- Нет. Мы зажжём, а ты задуешь.
- А в прошлом году папа делал такие, которые можно есть…
- Ничего, и кроме свечек, будет что есть. И не только сегодня, - соизволив наконец поднять глаза на Катю, свекровь одарила её значительным взглядом.
Катя никак не отреагировала на этот малопонятный выпад, увела Алёшу, умыла, переодела и, снова оставив с бабушкой, ушла к себе. «К себе» - это теперь была спальня для гостей, рядом с той, где спала свекровь. Зябкая, необжитая комната. Больше одной ночи, как правило, здесь никто не проводил; гости, щадя хозяев, предпочитали останавливаться в отелях. Да и какие гости? Не считая свёкров, Алина с мужем да несколько Мишиных полудрузей-полупартнёров. И все знакомые у них такие, полупартнёры-полудрузья… Настоящих друзей не было. Сидя перед зеркалом за туалетным столиком, Катя с удивлением поняла: не было. Не с кем сейчас доверительных разговоров вести, некому объяснять. Кроме Юлианы, конечно… Подумав, она набрала её номер.
- Юлиана, ты говорила с Мишей?
- Ну… да. Тебе неприятно?
- Нет, почему. Я хотела узнать… я его ещё не видела…
- Понимаю. Конечно. Он держится, хотя… Мне не очень понятно его настроение. Похоже, он уверен, что ты передумаешь. Честно говоря, послушав его, и я засомневалась…
- Не сомневайся. Ничего не изменится. Ему так легче…
- Тогда тебе трудно будет его переубедить. Он будет стоять на своём и не видеть очевидного. Он… нервный стал какой-то. Трубку бросил…
Катя горько усмехнулась. А Юлиане-то изменила её проницательность… Миша всё понимает, иначе бы искал у Юлианы поддержки, а не «трубку бросил». Что ж, в этом они едины.
- Спасибо, Юлиана. Я пойду, у нас гости…
- Поздравь от меня Алёшеньку. И ещё… ты извини, что я вмешиваюсь, но это, похоже, в последний раз, тем более, что и я в какой-то степени причастна… Не отпускай от себя Алёшу, мне показалось, что Миша решительно в этом смысле настроен.
- Что ты имеешь в виду…
- Ну… я не могу точнее сказать. Такое было ощущение, что он уверен – Алёша останется с ним.
- Да нет, не может быть. Тебе показалось…
- Ну, дай бог, дай бог… Я же ничего не утверждаю. Удачи тебе, Катюша…
Катя несколько минут сидела неподвижно. Алёша?.. Нет, это бред. Мотнуть головой, прогнать нелепое наваждение. Миша не из тех, Юлиана драматизирует. И тут вспомнился холодный взгляд свекрови, её странные слова. Ругая себя за мнительность, Катя вскочила и, наспех натянув блузку и пиджак, вышла из комнаты.
Уже подходя к гостиной, услышала шум, голоса. Люба, её помощница, добрый одинокий человечек, всегда от сердца поздравляла Алёшу, уже несколько лет они приглашают её на семейные праздники. Встретила у порога:
- Катя… И тебя поздравляю. Маме тоже подарки полагаются. – И, подставляя ей щёку для поцелуя, Катя почувствовала в своей руке небольшой тяжёлый предмет. Опустила глаза: фигурка танцовщицы, гибкая, как живая, держит в вытянутой руке маленький циферблат. Как будто протягивает… Катя вздрогнула, но улыбнулась, поблагодарила. Из дальнего конца комнаты за ней наблюдал Миша: лицо почти белое, губа странно закушена. А ему в это время что-то пытается рассказать Сеня Михайлов – они приглашали несколько пар с детьми, друзьями Алёши.
- Ну вот, Катя, мы только что сказали Алёше: купили абонемент в Мариинку на целую неделю, - преувеличенно шумно и не глядя на Катю, вела Алёшу к столу свекровь. - Детский фестиваль, столько разговоров… Целую неделю каждый день будем с ним ходить. А что? – окинула взглядом улыбающихся гостей. – Надо воспользоваться, пока я здесь. Им же всё некогда, работа, рестораны… Вот бабушка и пригодится.
Все одобрительно загалдели, рассаживаясь вокруг стола. Катя, грустно прищурившись, смотрела на Мишу.
В первый удобный момент поднялась, наклонилась к нему:
- Я хочу поговорить. Пожалуйста.
И, мягко тронув его за плечо, пошла к двери.
На кухне было жарко и парно: несмотря на то, что Миша почти всё привёз из ресторана, что-то готовилось и здесь. И когда он всё успевает? Она не провела наверху и получаса. Всегда удивлялась его таланту и всегда была на этой кухне больше гостьей, чем хозяйкой.
- Что это значит? О чём говорила мама?
- А что непонятного? Мы собирались на юг – ты забыла? А эту неделю надо было чем-то занять. Вот я и купил абонемент. Алёшка рад, а ты чем недовольна?
- Ты прекрасно понимаешь, о чём я. Ты же знаешь, что это невозможно...
- Невозможно?.. – Он снова закусил губу и присел к столу, рядом с ней. – Почему?
Катя провела рукой по волосам – гладко зачёсанным на косой пробор и только сзади и кверху поднимающимся в причёску. Но он уже не смотрел на неё, взгляд был блуждающим…
- Потому что завтра мы с Алёшей уезжаем в Москву. Я привезла его ради дня рождения… И потом буду приезжать сюда только по делам ресторанов и развода. Зачем ты вынуждаешь меня повторять одно и то же?
- Ты так говоришь, как будто это твоё и только твоё решение, ставишь меня в известность… Но ведь и я должен решать, что делать Алёше? Или ты так привыкла, что уже не замечаешь, что я для тебя – пустое место?..
Краска возвращалась в его лицо; ярко вспыхнув в момент, когда он услышал слово «развод», оно пламенело пятнами всё больше. Поняв, что сон продолжает быть явью, что придётся открыть глаза, начал нервничать, взгляд забегал ещё сильней… Как и в прошлый раз, Катя вглядывалась и пыталась понять, чьими словами он говорит. Не может быть, чтобы она до такой степени не знала его, а впрочем… Впрочем, в такой ситуации человек и сам о себе всего не знает, не она ли часто думала об этом… И должна была, должна была предусмотреть. Но что бы это изменило? Всё равно она не смогла бы прятать, укрывать Алёшу (абсурд…) и по первой же просьбе привезла бы его сюда. Она должна достучаться, другого выхода нет. Он добрый, незлобивый. Дойдя до предела, он должен будет отступить.
- Я никогда не считала тебя пустым местом, не понимаю, зачем ты это говоришь. Зачем всё это, скажи? – мягко повторила она. – Ты ведь знаешь, что я не оставлю Алёшу…
- Я только думал, что знаю, - спокойно ответил Миша. – А теперь я ничего не знаю. Ведь ты теперь «ничего не можешь изменить»?.. Значит, и оставить сумеешь. Поедешь, подумаешь… Может быть, наскучишь ему, как когда-то, когда он перестал добиваться тебя… - В глазах на мгновенье вновь вспыхнула прозелень, но тут же всё потухло и глаза стали тускло-голубыми. – А Алёше зачем всё это видеть?.. Я даже удивлён, что ты настаиваешь. Ведь ты совсем ослепла, ничего не видишь, кроме одного. Зачем тебе Алёшка? Он только мешать будет…
- Миша, всё, что ты говоришь, несерьёзно, - устало сказала Катя. - Ты и сам в это не веришь… Зачем ты мучаешь и себя, и меня? Отпусти… - Её голос сорвался, он вздрогнул и машинально подался к ней, но тут же окаменел и медленно выпрямился.
- Это как, Катюша? С иконой, перекрестить на добрую дорогу? «Пусть у тебя всё будет хорошо, главное, чтобы ты была счастлива»?.. – Нервным движением он поправил воротник рубашки. – А я? А что останется мне? Твои часы, от которых я глохну и медленно схожу с ума? Две недели я сижу в пустом доме и стараюсь себя убедить, что сплю… Алёшка – и мой тоже. Он уже радуется театру. А куда увезёшь его ты? Ты думаешь, ТАМ обрадуются чужому ребёнку? – И снова бледность стала заливать его лицо. - Чтобы мой сын… жил с отчимом… любовником… ты точно повредилась рассудком, если думала, что я это позволю.
Катя со всей силы стиснула пальцы, возвращая равновесие. Нельзя срываться, это погубит всё… Только терпение… Терпение!.. Вихрь пронёсся по телу при мысли об Андрее. Как убедить, что нужно терпеть, - его?.. Губы дрогнули.
- Миша, я… я очень виновата. Ты же знаешь, что я понимаю это даже лучше тебя… Но я прошу тебя, ты… ты не такой. Ты не сможешь, я знаю…
Он резко поднялся, и она увидела, как у него мелко-мелко дрожат пальцы.
- Хватит читать меня, как книгу, Катя. Надоело… Я не автомат, который ты выучила до последнего винтика. Смогу, не смогу… Я буду делать так, как чувствую. Я жалею своего ребёнка, и, да… жалею себя. САМ жалею себя, у тебя не прошу жалости… Или и на это не имею права?
- Подожди… не уходи… ну, пожалуйста…
- Что ещё? Всё сказано. Развод? Я сделаю, как ты скажешь. Даже сам подам заявление, если твоей совести так будет спокойнее. И сейчас ты можешь уйти, не прощаясь ни с кем. Тебя-то я держать не буду…
- Я не уеду… ты же знаешь…
- Не уедешь – твоё дело. Не я тебя выгнал из дома, сама себя… Я тебя люблю, и… не хочешь уезжать – оставайся. Это твой дом.
- Миша…
- Люди ждут. Прости, Катя.
…Господи, что ей делать. Что будет с Андреем. И как удержать его, как объяснить…
Она положила голову на стол и заплакала.
…Музыка неслась над демонстрационным залом. Не лилась, не парила, именно неслась – как огромный безглазый паровоз, по ошибке выпущенный из депо и с каждым преодолённым метром всё больше грозящий катастрофой. Эта музыка категорически не нравилась Андрею, но Милко, похоже, доволен, улыбается. Нельзя было сказать, что Андрей довольствовался лишь технической стороной дела и предоставлял Милко единолично хозяйничать в этой стороне офиса. Он не лишён был вкуса, иногда неожиданно тонко подмечал нюансы и угадывал недостающие или лишние детали. И то, что картина показа его не совсем устраивала, не нравилось, точило его. Предстоит не очень приятный разговор с дизайнером, но в первый раз, что ли…
Переводчица была очень маленького роста и стояла, почти всё время высоко, как ребёнок, запрокинув к нему голову. И от того, что приходилось низко опускать голову и улыбаться, у него самого скоро закружилась голова. А французы всё не унимались, трещали в два голоса… Услышав звонок мобильного, Андрей с облегчением проронил: «Я на минуту» и отошёл. Ожидание этого звонка оправдывало всё это не слишком удачное для него утро.
- Андрей… ты можешь разговаривать?
- Родная, могла бы не спрашивать…
- Миша не отпускает Алёшу. Он купил ему абонемент в театр, Алёшка радуется, и я не могу его сейчас увезти…
- Дело только в театре или…
- Да, он намеревается оставить Алёшу у себя. Он только что сказал мне.
Он услышал, что слёзы искажают её голос, хоть она и сдерживается, и поспешно сказал, как уже много раз до этого успокаивал её:
- Ну, перестань, не надо, слышишь, Катюнь? Мы придумаем что-нибудь, я поговорю с ним… всё наладится. Ты вылетай прямо сейчас, только номер рейса скинь мне, я тебя встречу…
- Да нет… что ты!.. я не могу!.. я не оставлю Алёшу…
Ещё не чувствуя боли, он переспросил:
- Что ты сказала?
- Я не могу уехать, - тихонько плача, повторила Катя. – Я не брошу Алёшу. Не могу…
- Я не понял – ты остаёшься? Ты не приедешь в Москву?
- Андрей… милый… ты только не переживай, ладно? Я же буду звонить… и ты… Ты приезжай. Да? Приезжай… только не страдай…
- Страдать? Ну, что ты… - Он рассмеялся хрипло. – Это только Миша страдает… а нам с тобой весело… Мы веселимся… ч-ч-чёр-рт!.. – Телефон чуть не выскользнул из внезапно вспотевшей руки. – Катя… Я сейчас приеду и заберу и его, и тебя. Ты не понимаешь, что надо обрывать всё, сколько ещё ты собираешься нянчиться с ним?..
- Ради Алёши… он уже знает про театр, про то, что останется… и я не могу его сейчас увезти…
- Ты… а может, ты сама хочешь остаться? Ещё не решила? – тихо, с круто закипающим спокойствием бешенства спросил он. – Ты скажи… я пойму…
- Поймёшь?..
Она это тоже тихо сказала. Еле слышно. Но своя обида затмевала всё.
- Ну, а что мне ещё остаётся делать? Я только и делаю, что понимаю, понимаю… И это пойму. Так что ты ответишь мне, Катя?
Она что-то сказала, но он не понял – «прости»? «пойми»?, голос её словно таял, и, внезапно опомнившись, он стал кричать в трубку:
- Катя… Катя!..
Но трубка была уже пуста.
Он обернулся – все присутствующие стояли, опустив головы, словно поняв, почувствовав что-то. Он пробормотал извинения и вышел из зала.
Что он наделал? Зачем он обидел её? А она? Что она делает с ним, с ними?.. Сейчас приедет в пустую квартиру. Так ждал, и снова один. Один!..
Не зная, не думая, почти ничего не видя, он гнал машину в аэропорт.
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
(я в маленьком отпуске, и приходится выходить только из дома) Но постараюсь! 
Он может только морально поддержать ее, но...для этого тоже надо понять, нужны желание и воля. ИМХО.
