|
3
Проплывая между маленьких игрушечных водорослей, мягко касаясь очищенных улитками стенок, рыбки в аквариуме пели слышную только им песню. Когда Катя долго смотрела на них, ей начинало казаться, что и она слышит её. А может, они просто разговаривали? Ругались. Признавались в любви...
Готовили отчёт для правления.
Сегодня она смотрела и не видела. Водила карандашиком по стенке, едва дотрагиваясь, и думала. Думала, думала… В принципе, думать было больше не о чем, решение принято. Необходимо просто привести себя в нужное состояние, подготовиться – «морально», как говорят.
Утром в коридоре она столкнулась с Владом Робеевым, зятем и противником Максима. Словно в замедленной съёмке, они прошли друг мимо друга, не отрывая взгляда. Он – потому что смотрела она. Как-то странно смотрела. Она подумала: «Нет. С ним я не могу иметь дела. Всё-таки не могу». А если б то, что она собиралась сделать, не было связано с Максимом, смогла бы. Какая разница, к кому обращаться с докладом о заёмщике и пожеланием удовлетворить его просьбу?..
Значит, связано. Значит, что-то не то. Даже если существует только в её воображении. А если в её – то и в его тоже. Это она виновата в том, что связала себя с Максимом так тесно. Зачем? Неужели обязательно служить кому-то, вот в этот период её жизни было необходимо?..
Видимо, да. И, не найдя ответного импульса у него, отдала всю себя другому – ответившему.
Но получается, что всё это действительно лишние заморочки. И не имеет никакого отношения к реальному положению дел. К заседанию правления. К её отчёту.
Но кое-что всё-таки сделать было необходимо. Просто надо, и всё. Человечность порой важнее принципиальности. Карандашик отправился в настольную подставку, и папка легла в руки, как будто там ей и место, как будто была создана для них.
Тихо постучав, вошла в кабинет. Максим только что вернулся с делового ленча – вешал промокшую куртку в шкаф. Когда она вошла, обернулся. Тревожное лицо, без улыбки. Он знает… Господи, Пушкарёва, нельзя так растворяться в людях! Потом каждый шаг будет не самостоятельным, а связанным с чем-то! И кем-то...
- Я принесла документы по «Зималетто». Просмотрите, пожалуйста, хорошо?
- Зачем? – Игнорируя протянутую ему папку, подошёл к своему столу и сел. Вызывающе посмотрел на неё.
Она опустила руку.
- Я хочу, чтобы вы знали, что я буду просить Ларышева поддержать моё предложение о реструктуризации. Если он поддержит, Максиму Ивановичу легче будет вникнуть в суть дела…
Усмехнувшись, Максим покачал головой.
- Вы всё-таки сделали это.
- Максим Максимыч, я просто прошу вас посмотреть отчёт. Чтобы быть в курсе. Я сама буду просить правление ознакомиться с ним. А вы просто сделаете свой доклад. Я исправила все неточности, вы уже видели?..
- Да, Катя, спа-си-бо вам.
Да, сегодня она уже не будет плакать. А он утешать не будет. Атмосфера не та. Враждебная, холодная и прозрачная, как колкая плёнка самого первого льда. Всё выяснено, ничего не осталось, за что можно было бы уцепиться и спастись. И бессмысленны все слова, которыми уже ничего никому не докажешь.
Она всё-таки оставила папку на его столе и вышла. Сердце прыгало в груди, голова гудела. Набатом каким-то. Ничего, пройдёт.
Вернулась в свой кабинет, взяла ещё одну копию пакета документов и поднялась на лифте в кабинет Сергея Ларышева, одного из членов правления. Он радушно встретил её, предложил чаю. Катя отказалась и сразу перешла к делу. Ларышев препятствий к выполнению её просьбы не видел; через десять минут всё было кончено.
Позвонила Андрею, сказала, что сейчас же выезжает в «Зималетто». Там с платёжками по предстоящей презентации какая-то путаница, Юлиана просила помочь. А в банке ей сегодня уже делать нечего. К заседанию через несколько дней всё готово, и банк живёт вялой «затишной» жизнью.
…Глаза Андрея блестели. Он тепло улыбался, держа её руку в своих руках.
- Ну… всё в порядке? Или ты расстроилась?
Бледная, взволнованная, она стояла перед ним. Мотнула головой.
- Нет. Всё в порядке. Я всё сделала правильно.
- Спасибо, Катюш. – Он приложил её руку к своей щеке и отпустил. – Ты не пожалеешь, честное слово. Мы всё выплатим, нам только нужно время.
- Я знаю. Иначе не стала бы помогать вам… «Зималетто».
Он встревожился, улыбка сбежала с лица.
- Всё-таки что-то не так? У меня такое чувство, что ты сейчас заплачешь.
Она отвернулась, попыталась улыбнуться.
- Нет-нет, тебе кажется. Всё хорошо.
Когда кто-то беспокоится, словно струна лопается, отпускает что-то внутри. Особенно тот, из-за кого натянулась струна. Слёзы действительно удержались неимоверным усилием. Но как глупо бы она выглядела! Что сейчас может быть глупей?..
И она постаралась, чтобы он почувствовал, как она рада. Ведь это действительно шаг вперёд – к выходу из трудной ситуации, в которую попала компания. И у него глаза блестят не просто так. Он не рад, он счастлив. Кто знает, сколько ночей он не мог уснуть, думая об этом.
За этот блеск и за то, что теперь он сможет спокойно спать, она заплатила доверием человека, которого уважала. И пусть она знает, что не виновата, но он перестал уважать её и это больно. Но она уже знала: в жизни не бывает так, чтобы не разочаровываться – и не разочаровывать других. Линза внезапно ломается и преломляет взгляд близкого так, что он перестаёт быть близким. Вы просто перестаёте понимать друг друга, как будто говорите на разных языках, и становитесь чужими. И ты либо ломаешься, как та линза, становишься гуттаперчевой и невнятной, либо твой стержень набирает силу.
Так произошло у неё с Максимом.
Андрей был озабочен, нетерпелив, на взводе, беспрестанно звонил телефон, кутерьма подготовки к презентации захватила и её… И Катя очень удивилась, когда в конце дня, уже одетая, протянула руку к двери своего кабинета и она вдруг открылась, пропуская его. Андрей вошёл и, прикрыв дверь, снова взял её за руки. И снова улыбнулся той же тёплой улыбкой.
- Катюнь… Ты что, вот так уедешь? Без меня? А я не хочу сегодня оставаться один, без тебя, завтра такой день… поедем к тебе?..
Она вознаграждена за всё, за всё… И даже с запасом.
***
Он лежал на спине, закинув руки за голову. Если б он был один, он бы улыбался, так ему было хо-ро-шо. Вот чудо – улетучились все мысли о кредите и даже о том, радостном, что зажгло его глаза при первых же её словах: не о кредите он в первую секунду подумал, а о том, что Катя теперь наконец-то сможет перейти в «Зималетто»!..
И ещё что-то… ещё что-то сидело в сознании. Ах, ну да. Десять минут назад, когда он ещё обнимал её, опять пришло то, странное. О том, что она – это только она, и ничего больше. Никакой финансовой деятельности. Как будто она балерина, или продавец в магазине, или просто сидит дома и растит детей. Пленительно это было, умилительно… Зачем это приходит, если всё равно неправда. Не вся правда.
Он повернул голову и посмотрел на неё. Лицо… светлое, одухотворённое. Лишённое каких бы то ни было отпечатков теней – следов горя, негативных эмоций. Её невозможно было представить озлобившейся, с искажённым лицом. Это лицо ещё хранило следы наслаждения – и тоже открытого, без притворства, без стремления показаться красивым со стороны. Обыкновенное человеческое наслаждение, когда душа и тело в гармонии, когда с достигнутой высшей точки не обрушиваешься, а медленно спускаешься и хочется улыбаться… Как можно обидеть такую? Да лучше убить самого себя.
- Скажи, кто у тебя был, если не Максим и не Коля? – вдруг спокойно спросил он. Вот, вырвалось. Давал же себе слово, но, наверное, призраков лучше знать в лицо. Её, её призраков, уточнил насмешник. Да, её, спокойно ответил второй.
- Это было так давно, что я уже ничего не помню. Как будто не со мной… Не стоит об этом говорить, просто не нужно.
- И что, после него никого не было?
- Никого.
- Ты говоришь правду?
Катя привстала на локте, удивлённо улыбнулась.
- А зачем мне врать? И зачем тебе это?
Он ничего не ответил. Это простодушное удивление говорило само за себя. И допытываться – только сбить её с толку. Как ей удалось сохранить такую чистоту, непостижимо. Она бы просто не поняла, что бывают на свете женщины лгущие, да просто ищущие. Она отдалась ему потому, что просто этого хотела, потому что любила его. Голова шла кругом от такой невинности, но приходилось признать, что всё происходит наяву. Он близок с девушкой, которая его действительно любит. Он для неё – просто он, и больше ничего. И она не будет требовать ничего взамен, никаких гарантий, потому что то, что он с ней, - для неё и есть самая верная гарантия.
Каким же отталкивающим иногда он чувствует себя рядом с ней. Все эти игры с женщинами, тонко рассчитанные погони… Саша вдруг показалась ему такой пресной, такой похожей на остальных. И чем она отличается от них? Тем, что дольше не подпускала его к себе? А потом – всё так предсказуемо… «Останься до утра», «Почему ты не позвонил», «Я приезжала, а тебя не было…» И даже если чуть дольше поиграет и в этом, результат всё равно будет тот же.
Сегодня он что-то подобное о Саше уже высказал Малиновскому. Радости того не было предела.
- Ну, слава богу. Теперь можешь совершенно спокойно получать удовольствие… А то выдумал: звёзды, грёзы, ромашки… любит, не любит…
- Катя, ты меня любишь?
- Ну конечно, ведь я с тобой. Как я могу тебя не любить?
Он повержен. Лощёный сухарь, соскобли позолоту – труха посыплется. Действительно, как можно не любить?..
- Иди ко мне, - сказал он и притянул её к себе. Как ему оказалось всё это нужно.
***
…- Какое платье… И пахнешь… Кать…
Андрей стремительно обнял Катю за талию, на мгновение прижал к себе, поцеловав в висок, - и отпустил. Огляделся и снова повернулся к ней, шутливо-вызывающе улыбаясь. Они стояли в углублении (что-то вроде банкетного кабинета), отделённом от общего зала забавной шелестящей перегородкой из «бамбуковых» палочек, снова входивших в моду. Их заманила сюда Юлиана, чтобы согласовать последние приготовления перед открытием презентации – больше времени могло не представиться. Юлиана вышла минуту назад.
Как же приятно Кате было; она вспыхнула. Пусть на секунду, но он сознательно сделался беззащитным – ради неё. Войти мог кто угодно, да и перегородка была весьма условным сооружением.
- Пошли? – И, сияя довольной улыбкой, он двинулся к выходу.
А потом их отгородили друг от друга без всяких перегородок. Немыслимо уже было подойти, сказать ласковое слово, даже улыбнуться. И всё-таки он не казался чужим. Главное ведь, что у человека внутри, а не то, каким он вынужден выглядеть.
В какой-то момент, правда, в этом закралось сомнение. К Андрею подошла молодая женщина, и Катино платье, до этого казавшееся ей верхом элегантности, показалось сразу тусклым и потерявшимся. Тёмно-рыжая копна волос, перетянутая лентой; блестящее, обтягивающее узкие мальчишеские бёдра платье; глубокий вырез со складками на высокой груди. Никаких украшений, и ничем не отвлекаемые взгляды окружающих мужчин свободно ныряли в роскошное декольте. Среди мужчин был и Андрей. Катя увидела, как он смотрел на девушку, вспомнила о словах Шнайдерова и, сгруппировавшись, ободряюще самой себе улыбнулась. Держись, Пушкарёва. Да, действительно, так оно и было когда-то. И это рыжее видение – одна из многих. Но на неё саму он смотрел не так. Что-то другое - особенное, глубокое – было в его глазах.
Но что-то всё же сместилось, и она почувствовала себя одиноко. В «Зималетто» у неё не было знакомых – таких, чтоб составили компанию, и, в сущности, ей нечего было здесь делать. Зоркая Юлиана, как могла, поддерживала гостью, время от времени подходя к ней; Катя видела, что её нелепое положение не осталось для неё тайной. Юлиана прекрасно понимала, что Катя значила для «Зималетто» и этой презентации в частности, и тем нелепей была её «случайность» здесь.
- Не хочешь познакомиться с кем-нибудь? – улыбалась Юлиана и оглядывала зал. – Ну, вот хотя бы… да, с помощницей господина Меринара, нашего партнёра. Почти твоя ровесница, хорошая девочка. Ты ведь говоришь по-французски. Дело пяти минут, Катюш!
Раньше она отказалась бы сразу; теперь подумала. Почему бы и нет? Вечно она бежит от людей и взамен получает такое вот постыдное одиночество. Но переступать через себя сейчас не хотелось, хотя потенциальная знакомая показалась ей симпатичной. Но она решила дать себе послабление.
- Нет, спасибо. Я… я немного устала. Пожалуй, пойду домой.
Юлиана внимательно посмотрела и спорить не стала. Улыбнулась и пожала плечами небрежно: дело, мол, хозяйское. Катя была благодарна ей.
Она решила разыскать Андрея, чтобы попрощаться, и ей повезло почти сразу: услышала его голос в том самом углублении, где они стояли в начале вечера. Рука уже потянулась раздвинуть перегородку, но раздавшийся из-за неё женский стон остановил. И через мгновение оглушили первые аккорды музыки. «Торжественная часть» была окончена.
Катя отошла в сторону, в самый угол, и прислонилась к стене. В метре от неё уходила вдаль длинная лента стола, накрытого белоснежной скатертью. В этот дальний конец зала гости почти не доходили, и напитки с закусками стояли нетронутыми.
Она стояла, не шевелясь; видела, как вышел наконец Андрей. Выражение лица его было довольным; немного задержавшись, отряхнул пиджак и брюки, машинально провёл рукой по ремню и рубашке, проверяя, достаточно ли заправлена. Отошёл и слился с толпой, да она уже и не смотрела.
Непонятно было, зачем вообще она продолжала стоять. Ей бы уйти по своим делам, но ноги отказывались подчиняться. Казалось, раз застыв, она уже никогда не сдвинется с места. Так и останется здесь, слившись со стеной. Сама станет стеной.
Возле перегородки вновь возникло движение. Там уже стояли двое: та с декольте, появившаяся вслед за Андреем, и Роман Малиновский, верный друг и помощник Андрея. Они энергично переговаривались, улыбались: Малиновский, как всегда, простодушно и подкупающе, девушка – зло прищурившись, и, когда музыка на минуту стихла, Катя услышала её быстрый высокий голос:
- А что это за девица, я видела её с ним в начале вечера? Так смотрит на него, сожрала бы, не запивая… Он же спит с ней?..
Роман рубанул ладонью, возражая.
- Алекс, я тебя умоляю. Не о чем беспокоиться. Даже рассказывать скучно, потому что о работе на таких мероприятиях говорить... – Он покачал головой, посмеиваясь. – Это сложный случай… особый интерес. Стратегический ход; ничего более. Она возглавляет кредитный департамент в банке… понимаешь, да? И Андрей хотел переманить её потом к нам финдиректором, но она артачилась. Теперь все зайцы убиты, пардон за банальность… ну, почти, немного осталось. Потерпи. Она не помешает…
«Алекс» снова улыбнулась зло и удовлетворённо, светлые глаза слились с бледной кожей лица, и лицо стало безглазым. Катя медленно повернула голову.
В гардеробе долго не могли найти её пальто. Она ждала, и в ушах почему-то раз за разом звучали слова Андрея из той их, первой ночи: какая ты горячая… температура?.. какая ты горячая… температура?.. какая…
Она приложила руку к пылающему лбу. Температура?
Как это было бы хорошо. Тридцать девять. Или сорок. Говорят, от такого жара можно впасть в забытьё. ЗАБЫТЬё. Это было бы хорошим вознаграждением… за всё.
Даже с запасом…
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
), чтобы Катя просто взглянуть на Андрея не побрезговала.