|
Часть вторая
1
Всё было просто, очень просто. Каждый день часов в пять он заезжал за ней в банк и вёз в «Зималетто». Несколько часов они проводили в офисе, а потом он провожал её домой. Они сидели в машине – недолго, он целовал её на прощание и уезжал.
В первый раз он так же проводил её, и они сидели в машине у её подъезда, и в ответ на его благодарность она сказала:
- Андрей Палыч, не надо… не надо благодарить. Я счастлива, что могу помогать вам…
И он, решив воспользоваться этим случаем (когда-то же это должно было произойти!), вложил в голос побольше интимной мягкости, отвечая:
- Кать… Я хочу, чтобы так было всегда. – И, порывисто наклонившись, уткнулся губами куда-то в её лицо: то ли в щёку, то ли в уголок губ. Ничего при этом не испытал и похвалил себя за это, но тут же пришли на смену другие чувства: она отшатнулась, побледнела, и он испугался, что она может упасть в обморок (мало ли!..), и машинально придвинулся к ней, чтобы, если что, поддержать её… Но она вжалась в угол между сиденьем и окном, и ему стало жаль её, и он снова отодвинулся. Детский сад!..
Смотрела на него неподвижным, каким-то странным взглядом. Там, конечно, был страх, но ещё и то, что раньше смущало и заставляло наполняться павлиньей гордостью. И сейчас «это» разрослось и заполнило её ставшие огромными глаза. Собственно, и вокруг ничего не было, кроме этих глаз. И он невольно проникся всем тем, что она должна была чувствовать сейчас: и ощущением нереальности, и недоверием, и теплившейся надеждой: а вдруг?..
- Нет, этого не может быть, - говорила она позже, когда оба уже пришли в себя. – Откуда? Откуда это, Андрей… Палыч?..
- А я знаю? Вы мне дороги, очень дороги, Катя, и я не хочу вас потерять, - сказал он и возликовал. Вот оно, вот то, что поможет ему! Он не сказал ни слова неправды, каждое слово било в самое яблочко. Он и впредь попытается находить такие точные, такие правдивые слова. Ну, полностью, конечно, не получится, а что делать, издержки, зато будет, будет у него сознание, что он не последний подонок…
В тот раз он ещё попытался поцеловать её, но снова вышло как-то кургузо, неловко, она и отдавалась, и отшатывалась, и он забавлялся невольно по дороге домой над самим собой: видела бы его сейчас та же Саша!.. Но какое-то противное чувство, чувство омерзения к самому себе и всё той же нереальности (он не может быть таким, он не такой), делало эту иронию злой и мрачной.
Назавтра был большой соблазн подыграть флёру нереальности, он читал в Катиных глазах мольбу и чуть было не сдался, но в глазах Малиновского было написано совсем другое, и вдруг, по какой-то протянувшейся цепочке, он вспомнил во всех подробностях совет акционеров, состоявшийся сразу же после того показа. Вспомнил, как зрела и укреплялась в эти дни решимость пойти до конца, потому что разговор с отцом не оставлял сомнений в том, чего он, Андрей, хочет: чтобы всё оставалось по-прежнему. Благодаря мастерски исполненному отчёту Воропаеву пришлось уйти несолоно хлебавши, хоть он и надеялся слегка подпортить Андрею эйфорию от успеха, а отец сиял, и всё в этом сиянии говорило Андрею, что он сам должен справиться с постигшими компанию трудностями. И сомнения свои типа «это не тот случай», «умей вовремя признаваться в своих ошибках» счёл неуместными. Главное, что он признал ошибку перед самим собой. И не собирается сидеть сложа руки, а наметил план действий. То, что план напоминал какую-то древнегреческую чёрную комедию, если таковые тогда ставились, рассудочно почти не смущало его. В конце концов, далеко не всё в бизнесе делается чистыми руками.
Но всё, что было связано с «нерассудочно», сильно мешало. Как целовать девушку, которую вообще как женщину не рассматривал? Как вести себя убедительно, так, чтобы она ничего не заподозрила? Не торопя события, ни словом не обмолвившись пока о том, что и было целью всего происходящего?..
Хотя с каждым днём крепла уверенность, что, если он прямо скажет ей, чего от неё ждёт, она поддастся. Вот так же, как податлива она вся без остатка, когда он целует её. Ничто не могло поколебать её веры в него, в то, что все его поступки и слова - верны. Ну, в крайнем случае могла, выслушав, привести контраргументы…
Но в глубине души он всё ещё опасался. Было в ней что-то, что заставляло думать о стойкости, непримиримости. Нравственная планка её сбивала с толку, озадачивала, таких не бывает, думал он, и всё же был уверен: она такая. Тем более важно было переубедить её, сделать своей – даже мыслями. Пусть думает так, как думает он, и ему при этом будет спокойней: значит, он думает правильно.
Легко сказать – «сделать своей». Он и слышать об этом не хотел, и все намёки Малиновского пресекал на корню. Нет, понятно было, что так долго продолжаться не может, но вот так, лицом к лицу, столкнуться с необходимостью трансформировать поцелуи, к которым уже почти привык, во что-то бОльшее… Однажды, после одной особенно горячей словесной потасовки с Малиновским, ему приснился сон. И такого идиотского сна ему раньше видеть не приходилось… Перед ним был пляж, огромный, такой огромный и плоский, таких нет даже на Борнео, куда он летал с… ну, неважно. Он однажды видел что-то подобное на рекламной картинке, только там пляж был пустынным и почти белоснежным. А пляж в его сне не был пустынным. Он весь был забит копошащимися полуголыми телами, а он сам стоял на краю, боясь ступить в это человеческое марево. Все эти люди были экономистами, все считали деньги, умели превратить минусы в плюсы и задрапировать чужие ошибки… И, естественно, там, среди этих людей, была Катя. И он всё-таки шагнул вперёд и, переступая с одного крохотного свободного местечка на другое, пытался перемещаться среди ног, рук и голов, чтобы найти её. Но он не мог найти её – по определению! Как искать, если он понятия не имеет, как она выглядит? Лиц здесь не было, лица сливались в одну сплошную массу, а ничего другого, кроме лица, он о ней не знал.
Он проснулся в холодном поту, вскочил и ещё долго не мог унять дрожь. От таких «эротических» снов и в психушку угодить недолго… И в этой странной дрожащей полудрёме привиделся ему на пляже ещё и Шнайдеров. Он тоже бродил и выискивал что-то (Андрей хорошо знал что!..) глазами. И всё зависело от того, знает ли Шнайдеров о Кате больше, чем он. Кто больше знает – найдёт первым. Почему-то вот именно так, по-дурацки стоял вопрос…
В этот день, уже поздно вечером, когда они собирались уезжать из офиса, он спросил у Кати про Шнайдерова. Ну, осторожно так прощупал почву на предмет их личных отношений. И получил ответ: «Я не хочу вам врать, Андрей Палыч. Мне нравился Максим, это правда… Но это в прошлом, честное слово, теперь мы друзья… по крайней мере, я хочу верить в это!..» И как-то горячо, как-то слишком увлечённо она это сказала: «Я хочу верить в это!», и сразу стало понятно, что рано ещё говорить с ней об увольнении из банка, и что-то тёмное, недоброе зашевелилось внутри… И он, сверкнув жутковатой улыбкой, твёрдо сообщил ей, что на этот раз они не сразу поедут к её дому. В конце концов, осень тёплая, и погода хорошая, можно и погулять… Да хоть где, хоть в том парке, что возле её дома…
В парке он шёл следом за ней, смотрел, как она собирает листья в букет (что за странная непременная прихоть во время посещения парков!) и мрачно размышлял о том, что сегодня придётся сделать это. Иначе он так и будет обречён на полудетские прогулки и посиделки в машине, а это не принесёт пользы ни ей, ни ему, ни «Зималетто». Пора ставить все точки над «i», обнажать проблему до корней, чтоб не оставалось никаких разночтений. Ускорил шаг и, подойдя к ней вплотную, обнял со спины, прижал к себе. Она замерла и наклонила голову. И он, увидев всё тот же завиток на её оголившейся из-под воротника шее, немедленно почувствовал то же, что тогда, на показе. Но размышлять было некогда и, поддавшись этому ощущению, он наклонился и поцеловал её в шею, ощутив под губами мягкие волосы... Она вздрогнула, и обмякла немного, и всё это было уже знакомо ему, и на какое-то мгновение показалось, что всё просто, очень просто. Но тут же навалилось снова всё то, что сопутствовало их близости, и он, отпустив её, всё же сказал устало:
- Кать, вы не замёрзли? Может, вернёмся в машину? Или… - И с невысказанным вопросом в улыбающихся глазах он стоял напротив неё, потому что она уже повернулась и смущённо смотрела на него.
Она поняла это «или», но, конечно, инициатива не будет ей принадлежать. Она не продолжит, не подхватит. Ждёт до последнего, до последней ясности: а вдруг ошибается, вдруг он совсем другое имеет в виду?.. И он, притягивая её к себе за руку, шепчет ей на ухо голосом сатира, от которого сам себе противен:
- Может, вы пригласите меня к себе? Ну, глупо быть так близко и не зайти… Я хочу посмотреть, как вы живёте.
И она слегка наклоняет голову, нет, не отстраняется, просто в истоме поводит головой, как будто вновь подставляя шею его губам. И он не разочаровывает её, и через некоторое время, сдерживая стон, она еле слышно шепчет:
- Пойдём…
***
Вода горячей неровной струёй била из незакрытого крана; руки давно были вымыты, и делать в ванной ей было нечего. Но она всё ещё сидела на краю ванны и не могла сделать над собой усилие и покинуть это влажное пристанище, куда позорно сбежала, оставив Андрея в кухне.
Надо было пойти, сварить кофе, а потом вернуться и принять душ. Да, ещё достать из шкафа чистые полотенца и принести сюда… Но она не могла. Совершенно ничего не могла. Руки дрожали…
Заглушив на секунду сердце, она прислушалась. Что он о ней подумает? Где таких выращивают?.. Но она ведь не струсила, не собиралась бежать! Отговориться чем-то первым попавшимся и, закрыв за ним дверь, вздохнуть с облегчением… Нет, не то. Тогда что? Провести всю ночь здесь, распарившись этой горячей субстанцией, беспрерывно бегущей из крана? И так уже чувствует себя, как после пары часов в сауне. И лицо раскраснелось…
Да что удивляться. В последние дни она постоянно то бледная – от страха, неверия, то красная – от стыда и счастья. Перечитывая наутро строки, записанные накануне, как только возвращалась от него, она убеждалась в том, что всё правда. Что всё происходит наяву и то, о чём она писала на первых страницах, превратилось в реальность. И тут уже не было места тем, давним её размышлениям о том, что эта победа – закономерный результат приложенных усилий. Какие усилия могут заставить человека признаваться в любви, если он её не чувствует?..
Но и то, что он её чувствует, было фантастично. Это какой-то подарок небес, какое-то явление свыше, как тот увешанный серебряными звёздами Дед Мороз из детства, напугавший её в день рождения своим холодным потусторонним дыханием: «Сюрприииз!..» И потом, через минуту уже, она счастливо улыбалась, чувствуя, каким теплом дышит этот «Мороз», раскладывая на столе подарки… И мучительно не хотела, чтобы он уходил, и пришлось чуть ли не запереть её в комнате, потому что она никак не хотела его отпускать…
Это своё новое явление она тоже не хотела отпускать. Несмотря ни на что, решила отдать ему и взять от него всё, что сможет. И вот сидит тут на краю ванной и не может решиться сделать последний шаг…
Первым, что дохнуло в неё, как только она открыла дверь, - запах кофе. Такой отчётливый и специфический, что невольно захотелось взглянуть на часы: пора на работу?.. По вечерам она совсем не пила кофе.
Вот от чего испытала она настоящее облегчение. Андрей сам сварил этот злосчастный кофе. И, когда она вошла, вполне беспечно, по крайней мере внешне, улыбнулся, повернувшись к ней. Он стоял у столика и как раз наливал кофе из турки во вторую чашку. Из первой уже валил пар. И здесь пар…
- Кать, ну что вы?.. Садитесь, всё готово. – И, когда она уселась на краешек стула, добавил виновато и насмешливо: - Я совсем не умею варить кофе, дома вечно пью какую-то бурду. Но сейчас я постарался, надеюсь, не очень разочарую вас…
Они выпили кофе, потом он, протянув руку, усадил всё-таки её к себе на колени. Она не сопротивлялась, но и расслабленности прежней не было. Чувство нереальности не покидало её, вернулось всё, как в первые дни. Не может он её хотеть, стонала душа… И подтверждение не заставило себя ждать: Андрей то ли вздрогнул, то ли чуть-чуть отвернулся и вдохнул воздуха - она не поняла, но почувствовала; стремительно соскользнув с его колен, быстро подошла к окну и, тяжело дыша, застыла с выпрямленной спиной.
А он, ощутив пустоту и разочарование, опять боролся со своими демонами. Нарастающее желание и его преступность одолевали его. «Я не должен её хотеть, - думал он. – Это мерзко, очень мерзко».
Откуда возникли эти «лишние» мысли, смутно нащупывалось в истоках её отношения к нему. Те, кого он обманывал и использовал раньше, не смотрели на него так, не дрожали так. Они не уважали его по-настоящему и верили в него ровно настолько, насколько он в них. Условность, допущение, немного понарошку. А с Катей было не понарошку. Для неё и жизнь, и отношения с ним – всё было серьёзно, и здесь не было места игре. И как в этой настоящести быть ненастоящим – он не знал, не умел. Приходилось учиться, но как же это было тяжело…
Ему хотелось встать и уйти. Сказать ей честно и прямо, что он подонок, что он не достоин её. Что просто хочет заманить её к себе в бухгалтерию, но перед этим чтоб она решила вопрос с правлением «Атлантик-банка» о реструктуризации кредита. И всего-то! Всего-то… И, быть может, весь этот цирк будет ни к чему. Она улыбнётся и скажет, что всё сделает, как ему надо…
Глядя на её спину и по-прежнему ощущая холодок пустоты, охватившей вдруг, когда она встала, понимал, что это бред. Особенно теперь, когда механизм запущен… Признаться в своём обмане значит всё пустить под откос. В этом не было никакого смысла. Никакого, кроме… Но, в конце концов, оставаться человеком можно и не любя её. Просто дав ей то, чего она ждёт, о чём мечтает. Ему вдруг очень захотелось увидеть её глаза.
Он подошёл, снова обнял её. Она повернулась, но стояла с опущенной головой.
- Кать, посмотри на меня…
Она не пошевелилась. И вдруг тихо проговорила:
- Ты чувствуешь, что это неправильно, правда? Я же говорила, так нельзя… Нельзя, чтобы только я любила… Давай подождём… или совсем… совсем расстанемся. – И взметнула она голову вверх, и такая трогательная вопросительность была в её взгляде, несмотря на то, что голосом поставила точку... Он вздохнул и прижал её голову к груди, гладя её по волосам.
- Не говори глупостей… Что значит «только ты»? Ты до сих пор не веришь мне? Не может быть, я ведь чувствую… Кать, ты должна мне верить… должна, потому что я… Какая ты горячая, - прошептал он, перебив себя. – Ты не заболела? Температура?..
Она покачала головой, и он, взяв её лицо в ладони, поцеловал её в губы. Сначала осторожно, а потом так, что она откинула голову назад, и он прижал её к своему плечу. Ну их, все эти сложности, и пусть он трус… Всё просто. Очень просто…
И действительно всё было очень просто. Его как будто отпустило. То ли длительное напряжение сказалось – в погоне за Сашей, за признанием отца, за правильным выходом из всех ситуаций… То ли ещё что-то – её отзывчивость… на любое его движение, слово, просто на звук его голоса... он называл её Катюшей с таким удовольствием, какого ни от одного женского имени не испытывал… И отпустило. Прогнало все мысли из головы, разгладило складки на лбу и между бровей. Это не секс был, это что-то… реанимация. Ну, или не так радикально: терапия... И только сейчас, испытывая давно забытое ощущение полёта, лёгкости, освобождения, он понял, как же сильно устал на самом деле. Как давило его к земле, мешало подняться…
Правда, когда она ушла в ванную, мелькнул снова меж раздвинутых занавесок, заслонив луну, призрак собственной подлости. И стало на мгновение душно, и страшно, и захотелось помощи. Но что же делать, если он ждёт помощи в последнее время только от одного человека – того самого, с которым ведёт себя подло?..
Но, вспомнив, как всё же хорошо ему было с ней, немного успокоился. Он не пожалеет об этом никогда, раз уж сейчас не жалеет. И она не пожалеет. Она счастлива… Она счастлива, а это главное!
Успокоенно откинувшись на подушку и глядя на выглянувшую вновь луну, подумал: ох, Жданов, ну что же такое есть в тебе, что ты делаешь женщин счастливыми. Ну, разве он какой-то особенно умный, или талантливый, или красивый… Так, обычный тридцатипятилетний мужик, уже, между прочим, с сединой в волосах. А она любит. Как она любит! Какими смешными кажутся теперь все его страхи по поводу Шнайдерова. Она ему дала такие доказательства любви, с которыми уже ничего не страшно. Любой мужчина, если он не совсем бревно, почувствовал бы силу этой любви...
И снова пришлось ему приподняться, и снова как будто потемнело в комнате. А кому раньше она свою любовь доказывала? Не волнует тебя, Жданов? А если это всё-таки Шнайдеров и она лукавила, говоря, что с ним ничего не получилось?..
Впервые в жизни он решал такой нелепый вопрос. Даже в юности не приходило в голову анализировать прошлое девушек, с которыми был близок… А тут засело, как заноза, и по опыту он уже знал: будет преследовать, пока снова не отпустит. На время. Но хотя бы узнать…
Она возникла в ярком проёме двери и, улыбаясь, стояла, прислонившись к косяку. Он тоже молча улыбался. Она подошла к кровати и, не снимая халата, юркнула к нему под одеяло.
- Катюш, не будем расслабляться, - осторожно сказал он, уловив в этом движении какую-то долгосрочность, а это, как ни крути, не входило в его планы. – Мне ехать надо. Ты же знаешь, сколько завтра встреч…
Она коротко кивнула и шаловливо чмокнула его в заросший подбородок.
- Ай-яй-яй, - покачал он головой, вслед за её губами ощупывая свою щетину, - и побриться надо… Совсем забылся… - И, посерьёзнев вдруг: - Кать… Катя…
- А?..
- А у тебя кто-нибудь бывает? Ну, здесь, дома?
Она удивлённо улыбнулась.
- Быва-а-ает, - медленно кивнула. – Колька часто приезжает, и мама, и папа был несколько раз…
- Колька – это твой брат?
- Брат?!.. Нет, - она засмеялась. – Это друг мой, ещё со школы. Сосед. Мы с детства дружим.
Андрей приподнял брови.
- Да?.. А ты… а ты была влюблена в него, да?
- Нет, с чего ты взял?!
- Да просто так, спрашиваю… Так у вас ничего не было?
Она чётко покачала головой и торжественно подняла указательный палец.
- Клянусь!.. Андрей, а почему ты спрашиваешь?
Он отвернулся. Вот же, любит она правду говорить. Соврала бы, ну что ей стоит. Он бы и успокоился. А теперь вот опять мучайся, так ведь ничего и не выяснил…
Интересно, что же всё-таки происходит. Значит, он верит всему, что она говорит, кроме того, что касается Шнайдерова. Вот просто как будто не хочет верить. Ну, сказала же ясно и понятно: ничего. Ноль целых ноль десятых, если не считать, конечно, «он мне нравился». И всё-таки грызёт что-то…
То, что могло быть ответом, последовало сразу же – как будто она его мысли прочитала. Уже стоя в прихожей, он привлёк её к себе в последний раз, с удивлением чувствуя, что, кажется, поспешил с уходом. По крайней мере, так считало тело. Но он решительно положил ей руки на плечи и отстранил от себя. Улыбнулся.
- Пока, Кать. До завтра.
Она вдруг отвела глаза, как-то сникла. Он подумал, что она сейчас будет удерживать его, и даже успел задать себе вопрос, как отреагирует на это, но она нехотя, запинаясь, сказала:
- Андрей… я не сказала тебе… Ты не бойся, ничего страшного, но я думаю, ты должен знать. Максиму не нравится, что я работаю на «Зималетто».
Он просто взвился от этого сообщения и забыл об открытой двери. Очень интересно! И с каких это пор Шнайдеров вмешивается в личные дела своих сотрудников?..
- Ну, не совсем личные. – Ей было жутко неудобно, он это видел, но это ещё больше выводило его из себя. – Он говорит, что это не очень корректно, ведь «Зималетто» наш клиент…
Андрей онемел от ярости, в глазах потемнело.
- И что? – вкрадчиво спросил он. – Что вы… ты ему ответила?
- Что ему не о чем волноваться. Что моя работа в «Зималетто» никак не связана с работой в банке и повредить не может. А он… он ведь и так это знает. Просто так сказал, я уверена…
Он долго молча смотрел на неё, но выхода ярости не дал. Она-то при чём? Очень хотелось наорать на неё, запретить завтра вообще появляться в банке, но простой здравый смысл делал это желание бессильным. Всё то же: чудится что-то, но как только пытаешься проверить – натыкаешься на стену, и к тому же: ну, наорёт он сейчас, а с кредитом что делать?..
Сжимая кулаки, он спускался по лестнице. Шнайдеров та ещё лиса; учуял моментально. Но он не даст ему шанса, будет на шаг впереди. Завтра же… завтра же прощупает почву, поговорит с ней. Теперь он сильный, теперь вооружён… Он как будто услышал её голос. «Андрей, ты самый лучший…»
Из одной из квартир послышался детский плач; он машинально повернул голову, но звук был обманчивым, он никак не мог определить, откуда он идёт. Такое было чувство, что сверху, из её квартиры. Он вспомнил, что и она говорила - слышит иногда, как плачет ребёнок, но пар с детьми в подъезде не встречала. Домовой какой-то... Но говорят ведь, что домовой – это хорошо, это добрый дух, охраняющий дом. Пусть её дом охраняют, так ему будет спокойней. Если уж он сам такая скотина…
Но, уже садясь в машину, он вспомнил вдруг, как её грудь прижималась к его груди, и улыбнулся. Забыть обо всём. Хотя бы до утра…
Последний раз редактировалось natally 25 сен 2009, 13:51, всего редактировалось 1 раз.
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Только ооочень глубоко... 
, на которых наша принцесса спала. И горошину-таки почувствовала, хоть и до последнего не признавалась 
Ты в кого-то...? 
Ну вопчем того, влюбилась 
В Андрея с Катей и их любовь, в стопятьдесятвторой раз 
)
Всё, буду стараться до 12 по Минску выкладывать...