|
10
"Я не спала всю ночь. Сейчас пять утра, но я не чувствую усталости... Как приятно сознавать, что ты нужна, тебя ждут, на тебя надеются...".
Эти строчки Катя записала, когда глаза уже слипались. Видно, тело всё же чувствовало усталость, в отличие от неё самой. А через два часа - вставать…
Сейчас, спустя неделю, сидя уже полностью готовая к выходу - лишь новые туфли ждут своего часа, - она улыбалась, перечитывая дневник. Это были счастливые дни. Чуть ли не самые счастливые дни в её жизни, несмотря ни на что. А ведь надо бы тревожиться и не спать ночами из-за того, что Андрей тревожится, а не из-за своих откровений в дневнике... Но она ничего не могла изменить, ей хотелось летать, как в тот, самый первый день, когда она увидела его.
Она нужна! Андрей... он нуждается в ней, звонит, ловит каждое её слово... Она вспоминала, как резко он обрывал тех, кто мешал их разговорам - по-настоящему заинтересованно и горячо в эти дни слушал только её. Ей пришлось бывать в "Зималетто" едва ли не чаще, чем в банке, и домой она приходила к полуночи, но какие же это были чудесные ночи...
Сложностей было много. Бюджет распределён под завязку, нельзя было найти ни одной свободной копейки, не говоря уже о закупке лишней партии тканей. Срочно требовался ещё один кредит, но в данных обстоятельствах, при сложностях расчётов с "Атлантик-банком", вряд ли банки пошли бы "Зималетто" навстречу. Замкнутый круг, и хотя бы на время вырваться из него компания могла, лишь получив длительную отсрочку. Ещё лучше - реструктуризацию долга, но это было крайнее средство, да и Катя, не высказывая этого Андрею, сомневалась в положительном исходе. Она знала, как неохотно банки принимают подобные решения, а у Максима были ещё и свои причины, чтобы быть осторожным. И временное, но реальное спасение было всё-таки в отсрочке платежей.
Но Андрей пока молчал. Не принимал решения о разговоре со Шнайдеровым, и у неё были связаны руки. Но время терпело, и она просто рассчитала для него бюджет следующей коллекции, приведя в порядок документацию по текущей. Ему не будет стыдно перед акционерами, отчёт составлен по всем правилам... ну, кроме той "мелочи" с «Экридо», которую он уговорил её опустить.
"Нет-нет, не так, - поспешно одёргивала она себя, - я сама, сама согласилась... И, можно даже сказать, предложила... нечаянно, случайно... но он уцепился, запомнил..." И, в конце концов, это было сейчас не столь важно. Акционеров не интересуют подробности, главное, чтобы результат был положительным. Со знаком "плюс". А так и было. И будет, если она сможет помогать ему…
Андрей перестал настаивать, не заговаривал больше о её переходе в "Зималетто", и она дышала свободно. Не боясь, что снова придётся мучиться и выбирать - между собой и собой. Что-то подсказывало, хоть она и никогда не призналась бы себе, что готова отпустить вожжи, которыми сдерживала себя... Такое количество счастья, как хорошего вина, не могло не ударить в голову, не родить иллюзию правильности выбора, будь он сделан... Но Жданов освободил её от выбора, и это было - правильней всего.
Однажды, несколько дней назад, он подвёз её домой. И странное лицо у него было, когда они остановились у подъезда... Она ожидала увидеть вежливое нетерпение, неловкое прощание - и ещё на ходу сжала ручки сумки, выпрямилась напряжённо, как лань, готовая к своему стремительному бегу, чтобы, как только машина остановится, открыть дверь и выскочить наружу - не обременяя его ни на секунду своим обществом. Но он как-то обмяк за рулём, растерянно оглянулся.
- Вы давно живёте здесь, Катя?
- Нет... Всего несколько месяцев. Это новый район.
- Да-да... Я недавно проезжал здесь... Удивительно, как ночью всё не похоже на то, что днём, правда? И вообще... - Глаза его всё ещё рассеянно блуждали, оглядывая двор, куцые кустарники перед домом, маленькие, недавно высаженные, деревца... И дальше, почти невидимая в вечерней осенней тьме - кромка рощи, над которой днём высились трубы завода, а теперь лишь мерцали редкие бледные звёзды...
Он прав. Всё не так. Но только не потому, что ночь, а потому что... Потому что он здесь.
Как жаль, что она не может ему этого сказать. То была минута какого-то иного дыхания, откровения, и Катя почувствовала, что вот сейчас, в эту минуту, она могла бы признаться. Раздвинулись границы, и только ветер вздыхал за стёклами летящей через время и пространство машины... Но она молчала, только смотрела на него, сама не зная, каким обожающим, каким проникновенным был её взгляд. Что останавливало её? Каким сургучом запечатаны её губы, кто наложил это вето? Почему нельзя просто произнести три слова, нет, четыре, ещё его имя, просто и улыбчиво, спокойно признавая своё поражение - как самое высшее завоевание... Наверное, кому-то можно, но не ей. Она представляет, как сузится вдруг на ней, станет буднично-непонимающим его взгляд - на секунду, а потом он отведёт глаза, нахмурится неприязненно, пробормочет что-то... нет, она отказывалась предполагать. Это было слишком больно и слишком нереально - и это спасало. Пусть будет настоящее, реальное - такое, как есть. И так она получила много...
- ...ты представляешь, как у неё глазки засветятся, как ручки задрожат? Да она от такого свалившегося на голову счастья с ума сойдёт... А ты хочешь этого девушку лишить. Нехорошо, - покачал головой Малиновский.
Андрей вздохнул. Ну, что с ним делать? Какие ещё неприятности должны их одолеть, чтобы он наконец перестал стебаться?
- Вот ты и займись, слишком часто что-то повторяешь... Катенька понравилась? Флаг в руки, Малиновский! Я буду только рад!
- Да что ж ты за романтик такой неисправимый, Жданов, ну, ей-богу, неловко за тебя... Ну, при чём здесь "понравилась"? Должность её нравится, и мозги тоже, и не мне, между прочим, а тебе. Да, тебе, тебе, и не надо на меня так смотреть! Будь твоя воля, ты б её наручниками к себе приковал, только б она в этот банк свой не возвращалась... - Роман потёр висок, хмыкнул. - И неудивительно, честно говоря. Я сам обалдел от такого качества. Чисто, без шума и лишней суеты... Ты вспомни, сколько Ветрову времени нужно было, целая история с этими балансами...
Андрей нахмурился. Малина бил по живому. В эти дни он заставил себя "забыть" об этом, оставить её в покое, чтобы работала без лишних проблем, но сам-то ни на минуту не забывал. И кредит этот ещё... Как это всё совместить, он не знал, но знал, что она нужна ему. Нужна "Зималетто". Шнайдеров слышать о её переводе не хочет - так же замашет руками и на просьбу о реструктуризации. А отсрочка - это блеф, иллюзия. Она и сама это понимает, кому, как не ей, теперь это понимать. Так, делает хорошую мину при плохой игре...
И от тоскливого сознания, что Малиновский в очередной раз порет бессмысленную чушь, вместо того, чтобы предложить что-нибудь действительно дельное, он поморщился почти болезненно.
- Ром, ты бы пошёл, поработал, а?.. Только новых романов мне сейчас не хватало... для полного счастья...
- Новых? - Роман бросил на него острый насмешливый взгляд. - Неужели с Сашенькой получилось? Так у нас уже ромааан... - И от рожи, которую он скорчил, Андрею захотелось плакать. Запустить бы в него чем-нибудь...
- Нет никакого романа. Так, в воображении... Да и то прокис, похоже.
- Да ты что? - лицо Малиновского вытянулось. - Неужто удалось обуздать свои тёмные порывы?.. Ай-яй-яй, передержала Александра, нельзя так...
- Вот именно, - подтвердил Андрей. - Нельзя так... Как бы пожалеть не пришлось. Я-то нужен ей, а вот она мне... уже вопрос.
- А что случилось-то?
Андрей дёрнул плечом.
- Всё то же. После презентации "Майле" поехали ко мне. Сама, без звука, сказка!.. Выпила, лимон пожевала... и говорит: у меня, Андрюша, проблема... биологического характера... Я ей отвечаю: мне уже плевать. Это если бы у нас всё было вовремя, тогда, конечно, этикет, пиетет и всё такое... а сейчас - плевать. Я тебя просто изнасилую, и любой суд меня оправдает...
- А она что? - посмеивался Малиновский.
- А что она? Ничего... Плечиком повела, губы задрожали... Ты меня, говорит, никогда не понимал... У меня всё непросто, ну, не так просто, как у других... Да всё я, говорю, понимаю, только давай вот здесь развяжем и вон там расстегнём... Обозвала животным - правда, нежно, и сбежала, след простыл... представь?!..
- Да я давно представляю... - Малиновский светился, как начищенный самовар. - Я что тебе говорил? А ты всё: она не такая, она не такая... - Передразнивание вышло непохожим, но торжествующая улыбка обезоруживающей. Радуется, как ребёнок. Вдруг вспомнилось: такое же лицо было у его одноклассника, с которым они продружили много лет, когда одна небезразличная Андрею девушка была обнаружена им целующейся с другим. «Теперь ты понимаешь, кто твой настоящий друг, - говорило это лицо, - остальные несут лишь разочарование…»
Самому Андрею такие сложные ревнивые чувства были чужды; вернее, система отношений, которую он подсознательно выстраивал с людьми, не давала возможности проверить силу своей собственной привязанности. Получалось так, что он только принимал - то, что ему давали, и о большем не задумывался. В отличие от тех, кто давал, - им вечно было мало, вечно они от него что-нибудь требовали... И от Кириных даров он сбежал, не выдержал. Но чем меньше ему было нужно, тем большим его хотели одарить...
...Юлиана Виноградова прервала эту расслабляющую болтовню (о, какое наслаждение было сознавать, что разговоры о Саше приобретают статус болтовни!), нетерпеливым звонком напомнив о главном событии дня. К показу всё было готово, даже у Милко проблем на наблюдалось, хоть он-то, конечно, так не думал. Андрей твёрдо решил сегодня радоваться, бросив неприятностям вызов. Это был уже успешно испытанный способ, а сегодня ещё и необходимый: на показе - родители, они должны видеть только его сияющую улыбку. И сиять она должна даже ярче гордости Милко - драгоценностей, оттеняющих его коллекцию...
***
Выбирая между скромным ненавязчивым комфортом и претенциозной роскошью, тонкий мастер своего дела Юлиана Виноградова и её заказчик, президент модного дома Андрей Жданов остановились на чём-то среднем. Обстановка в зале показа вполне соответствовала респектабельному духу отеля – но не спокойному, консервативному, а сдержанно-свежему, современному. Впервые, пожалуй, так были продуманы детали, впервые на каждой мелочи лежал отпечаток серьёзного подхода. Андрей и сам не ожидал такого результата: в этом показе воплотились все его стремления, обострившиеся периодом «после охоты». Он словно хотел доказать всем и себе, что – живёт и работает с ещё большей силой, что ошибки не способны причинить вреда...
Андрей с Малиновским стояли недалеко от входа и видели, как в зал вошли Катя и Шнайдеров. Катя улыбалась, они производили впечатление пары; Андрей отвернулся. Это не укрылось от Малиновского, и он произнёс, не сводя взгляда с вошедших:
- Вот, видишь, скоро он её совсем к рукам приберёт… А мог бы и сам с ней так…
- Я?! Появляться с ней?! – Рыжий призрак мелькнул перед глазами… Нет, он ещё не готов распрощаться с ним. Да и вообще… он что, уже реагирует на это серьёзно? Разве в Саше дело?
- Ну, не появляться, - легко согласился Малиновский. – Но она-то знала бы, что почём. Я сейчас с Кедышевым разговаривал, он ту же должность занимает, говорит – есть, есть у начальника кредитного отдела полномочия… И влияние на правление немалое, если умело подойти. Так что водит нас Катенька за нос… Но и её понять можно: ради чего стараться, если ты на неё смотреть не хочешь. А как бы всё упростилось… Пойду-ка я с ними поздороваюсь.
- Сходи, сходи, - сквозь зубы проговорил Андрей. Сам он не сдвинулся с места, мрачнея всё больше.
Промелькнул в толпе Щипачёв, показался чужим, как будто из другого мира. Андрей пригласил его, а он согласился – из вежливости, никогда они уже не смогут нормально общаться. Тень того выстрела всегда будет стоять между ними. Правда, благодаря этому выстрелу он познакомился с Сашей, но теперь это не казалось важным. И то, что она «не смогла» прийти сегодня, тоже не казалось важным. Он почти холодно думал о том, как однажды всё-таки подчинит её – равнодушно-мстительно поставив точку.
Роман снова подошёл, но на этот раз ему пришлось ждать, пока Андрей откроет показ. Потом, спустившись в зал, Андрей разговаривал с родителями, потом его оттащила Юлиана… Стоя у стола с бокалами шампанского в руках, они наконец-то смогли тихо переговариваться, и Роман снова заговорил на волнующую обоих тему.
- Шнайдеров мнётся, изображает из себя большого начальника… Я так понимаю, тебе придётся к нему на поклон за отсрочкой идти… А о реструктуризации вообще речи нет…
Андрей посмотрел на него.
- Зачем ты мне всё это говоришь?
Сделав невинное лицо, Малиновский отвёл глаза. Закипавшее с самого начала раздражение сделало своё дело: Андрей решил немедленно покончить с этим. Чтобы больше не слушать намёков, надоело! И самому не думать об этом, надоело! Это уже не смешно…
Отсрочка так отсрочка.
Он продрался сквозь фотовспышки, разыскивая сладкую парочку. Но нашёл только Катю: она стояла у дальнего конца стола – одна. На мгновение кольнуло сожаление, но он решительно подошёл к ней. Она обернулась, но он почти не видел её лица, оно было в тени. И это тоже раздражало, хотелось развернуть её к свету…
- Андрей Палыч… здравствуйте… поздравляю с успехом!.. Это настоящий успех...
То, что она заговорила первой, сбавило его пыл. Звук её голоса означал уже какое-то движение вперёд, надежду, а он собирался всё остановить. И он малодушно замешкался, а она продолжала:
- Вы хотите поговорить об отсрочке? - Во всём её облике, как обычно, была готовность помочь ему… - Я уже говорила с Максимом Максимовичем, он согласен рассмотреть этот вопрос на правлении...
Он долго внимательно смотрел на неё, на её робко улыбавшиеся губы, и наконец, будто очнувшись, со смутной улыбкой произнёс:
- Нет-нет, забудьте. Я плохо обдумал... ещё не готов. Обращусь к вам позже, хорошо?
Удивлённо улыбнувшись, она кивнула.
Андрей отошёл и встал в стороне, не сводя с неё напряжённого взгляда. Брови сошлись у переносицы, вид для вечернего отдыха у него был странный. Но теперь уже он стоял в тени, и никому до него не было дела. Так же, как и ему до всех. Он увидел, как сошлись в толпе Катя и Шнайдеров, как она, слегка наклонившись, улыбнулась ему. Робко, коротко, стеснительно... Через мгновение уже снова стояла от Шнайдерова на почтительном расстоянии, те же шпильки в причёске, тот же круглый воротник... но Андрею этого мгновения было достаточно. Было в этой её улыбке, в этом движении что-то такое, скользнувшее скрытой чувственностью... а почему бы и нет? Она может быть очень нежной в постели; а что, если они давно любовники со Шнайдеровым?..
"Я уведу её", - подумал он, и то, что мысль эта имела не только профессиональный оттенок, не удивило его. Как будто всё ждало именно такого разрешения. Да так оно и было, это единственный выход, Малиновский прав. Всё-таки Малиновский имеет на него влияние... Внушить, сделать возможным то, что ещё утром казалось глупостью, плодом слишком живого Ромкиного воображения... А в самом деле, чего проще? В первый раз пользоваться ему таким способом? И обмана особого нет, и нечестности: она ведь влюблена в него, в него, а не в Шнайдерова! Да, чёрт побери, теперь он будет думать только так, ощущения не могли его подвести. Один тот взгляд в машине чего стоил!.. И почему бы ей в таком случае целовать не его, а Шнайдерова, который пользуется её близостью только потому, что встретил её раньше?.. Во всяком случае, целовать его будет логичней...
Он и не заметил, как вспыхнул и стал разрастаться огонёк желания, ладони стали влажными... Вот что воздержание с ним сделало... Ну, погодите, Сашенька, я вам ещё припомню... До чего дошло, а ведь Кати и в мыслях не было...
Оглядывая всю её с головы до ног, завиток тонких мягких волос сзади на шее, он всё-таки поморщился. Желание, с которым он не мог справиться, живо и ясно давало почувствовать отторжение, неестественность. Катя не женщина, Катя друг, помощник, кто угодно, только не...
И, стараясь удержаться в рамках холодного здравого смысла, он прищурился и стал смотреть на неё как сквозь некую призму - призму своей расчётливости и выгоды. Ну да, она не идеал красоты. И вообще, угловатая вся какая-то, несовременная... Но, в конце концов, разве не красивы все женщины, абсолютно все, - и в то же время все некрасивы?.. Всё зависит от того, под каким углом посмотреть...
Ощутив дрожащий холодок в груди от всех этих странных, совершенно новых, отдающих почти отступничеством мыслей, он решил пока не думать об этом. Пусть где-то внутри бесшумно зреет. В том, что созреет, сомнения почти не было. Если уж закралась мысль, смогла, сумела, то осуществить - легче. Наверное. Осуществить...
Он снова бессознательно поискал Катю глазами. И, не увидев, ощутил пустоту, как будто его обокрали, несправедливо обидели. Какое-то обострённое чувство собственности с этой Пушкарёвой, ну что ты будешь делать... Он знает: как только она усядется где-нибудь у него в приёмной (господи, неужели этот день настанет и Клочкова наконец-то избавит его от удовольствия каждый день её видеть!), он тут же успокоится. О кабинете Ветрова думалось как-то неохотно. Всё-таки это далековато от его кабинета, и вообще... Если он собирается ухаживать за ней, а потом и встречаться, удобней в любом случае будет приёмная. Его апартаменты, его епархия...
Но, как уже не раз, следом пришла мысль о её должности в банке. Нет, нельзя спешить. Надо хорошенько обдумать, что должно быть первым, а что - вторым... И всё-таки не терпится взять её за руку и заставить заполнить анкету. Только тогда наступит мир и покой. В его душе. Подумать только, от этой невзрачной девушки зависят даже его отношения с отцом! Он уверен: она сумеет сделать так, чтобы ему не пришлось краснеть перед родителями. Ну, если не сама сделает, то ему поможет... А это - на вес золота.
В тысячный раз за вечер подошёл Малиновский, и по ухмылке его было понятно, что он думал всё о том же, только на этот раз мысли их совпали. И, словно он только и ждал его появления, Андрей быстро проговорил, как будто жалуясь:
- Я не могу. У меня такое чувство, что я хочу соблазнить сестру.
Малиновский, моментально сориентировавшись в этих полувопросительных интонациях, по-отечески возложил руку ему на плечо.
- Крепись. Какая сестра? Такая же женщина, как и все. К тому же она-то тебя братом не считает. Прозорливей оказалась с самого начала...
Андрей выдохнул, как будто из него выпустили воздух. Ну, допустим... Да, пожалуй, за это стоит уцепиться и от этого оттолкнуться. Вот только быть бы ещё уверенным в этом, услышать от неё самой. Она же на шею, как мамина Наденька, не вешается и о своём самопожертвовании, как Кира, не твердит. Так, витает что-то в воздухе, к тому же с ощущением, что она скорей умрёт, чем признается. И путь один - форсировать. Быть первым. Вот тут-то всё и откроется... И ясно станет, единственный он для неё или это она со всеми такая... преданная. И острое чувство соперничества со Шнайдеровым вновь охватило его. И чего он к нему привязался?.. Но так хочется убедиться, что Шнайдеров ноль, руки чешутся...
- Ну, хорошо, я попробую, - неохотно сказал он. - А что с этим всем потом делать?
Брови Малиновского почти затерялись где-то в волосах.
- А что ты с ними обычно делаешь? Учить тебя, что ли?..
***
...Придестин разглядывал маленькую гравюру, купленную у случайного торговца, когда гондола остановилась, причалив. Ченс заглянул через его плечо.
- Что это? - брезгливо поморщился он.
- Лемур, - спокойно ответил Придестин. - Зверёк такой, живёт в тропических лесах Мадагаскара...
- Зачем ты купил его?
- Не знаю. Навеяло... Должна же хоть какая-то память остаться от прошлого, хоть и сомнительная. В настоящем всё сглажено. Лемуров нет...
- А как было забавно, правда? А потом - "Дорогая моя, милая Катя..."... - Ченс с сокрушённой улыбкой покачал головой и, повинуясь восклицанию гондольера, возвестившего о прибытии, поднялся, раскачивая узкую лодку. Придестин вслед за ним вышел в арку палаццо.
Ченс внезапно остановился, так что брат чуть не налетел на него. Встреча их глаз была жёсткой.
- Мошенники - твоих рук дело? - прищурившись, спросил Ченс.
- Нет, конечно. Разве это на меня похоже?
- А как тогда...
- Да просто. Ведь это она разозлила того, кто смошенничал и отомстил...
- Значит, они сами всё делают? - Уголок рта Ченса опустился.
- Я же предупреждал, - как можно мягче и безразличней откликнулся Придестин.
Но Ченс, как ни странно, не раздражился. Он так просто не сдастся; пари - это серьёзно. Ну, и хорошо. Пусть всё идёт своим чередом. Он, Придестин, потом позаботится о том, чтобы поражение для брата прошло как можно безболезненней.
...Из Венеции они отбыли в Мадрид: в Прадо были Гойя и Веласкес, в Тиссен-Борнемиса - импрессионисты... Необычная чувственность импрессионистов - через ненатуральность - привлекала обоих. Они устали от лжереализма современных художников и мёртвой красоты памятников Греции. Пора было ощутить живой пульс, пусть и заключенный в нарочито неживые формы...
КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Все такие до боли знакомые.
Куда ж мы денемся... Только с нюансами, присущими этой Осени. 
