|
VIII
Что-то в воздухе было не так, но она никак не могла понять, что именно. Вроде и чувствовала она себя уже лучше, и давление было нормальным, и сердце при малейшем воспоминании не колотилось больше так, словно готово было выпрыгнуть из груди. Но воздух вокруг сделался вязким, всё плыло перед глазами, и она воспринимала всё отстранённо, словно во сне. Говорила какие-то слова, двигалась, но делала всё это автоматически, как робот, которому дали определённую установку.
Спокойно смотрела она, как сидел в машине её муж, не спеша уезжать со стоянки около гимназии; спокойно увидела, как из подъехавшей машины вышли Катя с Алёной; спокойно наблюдала за встречей мужа и Кати. И даже то, что они через минуту выехали со стоянки друг за другом, не вызвало у неё особых эмоций. Она знала, что так будет, что так должно было быть. Пусть радуются… пока есть возможность.
Где-то на задворках затуманенного сознания мелькнула вдруг ясная, чёткая мысль: что же с ней происходит? и что будет дальше? – но тут же потухла, рассеялась, словно и не было её вовсе. Всё предопределено с самого начала, и она уже не может повернуть вспять, не может ничего изменить. Они – все! – не пожалели её, никто не вспомнил о ней. И она жалеть никого не станет.
Проводив подёрнутым туманной поволокой взглядом машину Андрея, постепенно скрывшуюся из вида, она медленно перевела глаза на сумку, лежащую на сиденье рядом с водительским. Вот оно, её спасение. И хоть всё кончено и он никогда больше не будет с ней, он не будет и с той… ненавистной, всегда - с первой же минуты! - сулящей опасность и несущей разрушение.
Она и сама не могла до конца объяснить себе, почему Катя вызывает у неё такую животную ненависть. Возможно, потому, что её инстинктивная неприязнь к ней когда-то в полной мере воплотилась в реальность - в виде измены и подлости Андрея, в виде профессионального превосходства и главенствующего положения… А возможно, потому, что и измена, и подлость, и главенствующее положение – всё это оказалось неважным и малозначимым по сравнению с тем, с чем ей пришлось жить и смиряться, - с его чувством к этой женщине. Чувством всепоглощающим, навязчивым, неистребимым… Почти убившим в нём всё живое, человечное. Превратившее его в призрак, в лишь подобие человека, в суррогат!.. И теперь - стоило ей только поманить его, он тут же побежал за ней, забыв обо всём...
Как же смешно ей было теперь вспоминать свои переживания несколькими месяцами раньше. Всего-то и делов было – какая-то любовница! Разве может сравниться та опасность с сегодняшней! Она отдаёт сына и мужа страшному призраку своих беспокойных снов, с которым её могли примирить только пробуждение и сознание, что всё происходило не наяву! И теперь она готова отдать его кому угодно, только не ей…
Кира бросила взгляд на часы – стрелки показывали половину двенадцатого. У неё есть время, можно сделать ещё кое-что. И она достала из сумки мобильный телефон.
- Маша? Это опять я.
В трубке – молчание.
- Маша! Ты меня слышишь?
- Да, Кира Юрьна, - еле слышно сказала Маша.
- У меня хорошая новость: через месяц Егор будет лежать в клинике. Я уже переговорила с профессором. Окончательное решение за тобой.
- О! Это правда?!
- Ну, я же сказала, - нетерпеливо сказала Кира. – Но только и ты выполни мою просьбу, пожалуйста…
- Хорошо, Кира Юрьна. Если вы действительно договорились…
- Я действительно договорилась. Они ждут моего звонка. Всё зависит от твоего решения.
- Хорошо, я тогда прямо сейчас схожу к ней. И сразу позвоню вам.
- Спасибо, Маш. Я надеюсь на тебя.
- Это вам спасибо! Большое спасибо!
Бедная дурёха… Как была безалаберной, так и осталась. Ничему жизнь не научила. И сын такой же – с восемнадцати лет на наркотиках. Измучил бабушку, довёл мать до нервного срыва… Однажды вынес из дома всё подчистую, у Маши с шеи цепочку рвал… Был под следствием, чуть не попал за решётку… Чему удивляться? Один нормальный мужик и был в доме – Фёдор. Но, видно, судьба у Маши такая, недолго просуществовала нормальная семья…
В затуманенном мозгу снова всплыла мысль о своей собственной семье. Что толку теперь сокрушаться? Бегала всю жизнь от самой себя – а теперь прибежала? Куда? Побеждённые хоронят своих победителей… И вдруг страх противной мышью заскрёбся в словно закутанной в вату душе – а что скажет Павел Олегович? Что с ним будет, когда он узнает, что семья разрушена навсегда?
Правда, он с некоторых пор мало что соображает… Его волнуют только лютики-цветочки, на которые он молится. С тех пор, как Маргариты не стало, болезнь, до этого дававшая знать о себе редкими маленькими звоночками, стала прогрессировать и в конце концов завладела им полностью. Вот уж не думала она, что когда-нибудь будет радоваться этому… И всё же надо очень осторожно подготовить его. Не настолько он болен, чтобы не понять, что случилось. А его – его она никогда не хотела обижать. Даже несмотря на его… тёплое отношение… даже, пожалуй, уважение… к Пушкарёвой. Но, в отличие от Юлианы, он не отдалялся от неё, Киры, из-за этого, всегда давал ей понять и даже подчёркивал, что дочь его друзей занимает в его сердце отдельное место.
Ну, а её сын? От него-то она не бегала, растила его, жалела… Что же она будет делать, когда он… Всю жизнь в ней сидел страх, что правда её отношений с Андреем предстанет перед детьми в своём неприглядном свете. И особенно почему-то боялась открыть её перед сыном. Она помнила, хорошо помнила глаза Андрея, когда он впервые увидел его. Она тогда с торжеством подумала: вот! наконец-то она взяла над ним верх! И впоследствии манипулировала отцовским чувством Андрея, заставляя его загонять вглубь его истинное отношение к ней и - лгать. О, какой сладкой поначалу была эта ложь! И какой горькой и отвратительной она стала потом! И только всегда живущее в ней сознание, что его сын по-настоящему, преданно и искренне любит её, поддерживало её, давало ей силы. И что теперь? Теперь вместо одного призрака - она получила двоих. Как, каким таинственным путём судьба привела его к этой девке? Бесполезно успокаивать себя, убеждая в том, что он ещё слишком юн для серьёзного чувства. Она достаточно знает своего сына, чтобы не сомневаться в обратном. И надо немедленно, пока не поздно, остановить его. И он сам, первый, скажет ей потом спасибо…
Взгляд зацепил крыльцо гимназии, и она похолодела. Руки её крепко сжали руль, в последнем движении перед тем, как взять с сиденья сумку. Маленький обманный ход, отсрочка перед неизбежным… Затем недрогнувшей рукой взяла сумку и открыла дверь машины. У крыльца стояла толпа школьников, и среди них – та, которую она ждала. Надо только убедиться, что её дочь покинет гимназию раньше, чем она осуществит задуманное. И вот Оля вышла из дверей. Окружённая стайкой подруг, не остановилась возле группы, столпившейся у крыльца, а пошла дальше и, что-то оживлённо обсуждая с девочками, скрылась за углом гимназии. Повезло… И снова ударило в голову ясное осознание, что с ней что-то не так. Это же – её девочка. Её Оля. Она только что сдала первый экзамен. Ещё несколько дней назад Кира, как наседка, носилась бы вокруг гимназии, нетерпеливо поджидая дочь, чтобы узнать новости. А теперь – смотрит на неё с одной только целью убедиться, что она уходит и не увидит её здесь. Вот что эта женщина сделала с ней…
Кира прошла в проход в решётке, отделяющей стоянку от площадки, где стояла её машина, прошла через стоянку и, не сводя глаз с Алёны, стала спускаться вниз по ступенькам. Алёна стояла, повернувшись в другую сторону, и разговаривала по мобильному телефону. Кира подошла к ней вплотную и тихо окликнула. Алёна повернулась к ней, и Кира увидела, что в глазах у девочки промелькнул страх. Онемевшими вдруг губами Алёна закончила разговор и положила телефон в карман.
- Вам не нужно бояться меня, Алёна, - сказала Кира. – Я не причиню вам вреда.
Алёна попыталась вызывающе улыбнуться ей, но улыбка вышла слабой и вымученной. Ах, как она защищается…
- А я и не боюсь вас. С какой стати я должна вас бояться?
- Вот и правильно. Я желаю и вам, и Олегу только добра, поверьте. И хотела бы попросить у вас прощения, - добавила Кира.
Алёна молчала, пытаясь справиться с обуревавшими её чувствами. Ей очень хотелось достойно ответить этой стареющей истеричной домохозяйке, но она не смела – думая в эту минуту об Олеге. И теперь, когда страх, возникший от неожиданного появления этой женщины, понемногу стал проходить, оставив только дрожь где-то внутри, она выжидающе смотрела на Киру. Было ведь понятно, что пришла она не для того, чтобы извиниться.
- Алёна… Я хочу рассказать вам о том, из-за чего всё случилось, из-за чего я так неосмотрительно оскорбила вас…
- Не стоит, - перебила её девушка. – Я всё знаю.
Кира вскинула на неё удивлённые глаза. Знает? Действительно знает? Или лукавит, защищаясь? Но неужели не хочет узнать правду?
- Что вы знаете, Алёна?
Желание высказать всё напрямик, так долго мучившее её, перевесило необходимость дальнейшей игры, и Алёна бесхитростно выпалила:
- Андрей Павлович любил маму, но женился на вас.
Уголок рта у Киры скептически пополз вниз, и она, насмешливо глядя на Алёну, медленно произнесла:
- Любил?.. Как бы не так!.. Кто вам сказал это? Мама?
Алёна отвела глаза и вызывающе сказала:
- Какая разница? Я узнала – и всё.
- Значит, вы ничего не знаете… Вот я и хочу, чтобы вы узнали. Но, прежде чем это случится, я скажу вам пару слов. Это самое важное, Алёна, и я хочу, чтобы вы прислушались к моим словам. Вы потом поймёте, что я права.
И она посмотрела ей в глаза, желая проверить её реакцию. Алёна настороженно молчала. Кира открыла сумку и достала из неё большой конверт.
- Здесь два письма. Сначала прочтите маленькое, написанное на тетрадном листке. Я написала его сегодня утром. Потом – другое, там три листа формата А-4. Берите, берите! – И она сунула конверт в руки удивлённой девушке. Та механически взяла его. - И самое главное: это второе письмо – лишь один экземпляр, копия. Второй хранится у меня. Если через некоторое время я пойму, что вы не приняли мер и продолжаете встречаться с моим сыном, я буду вынуждена показать это письмо Олегу. Вы поймёте, о чём я говорю, прочитав письмо. Надеюсь на ваше здравомыслие и благоразумие. За то время, что я вас знаю, я успела понять, что эти качества не чужды вам… Всего доброго, Алёна. – И, прежде чем Алёна опомнилась, повернулась и быстро пошла прочь.
И по мере того, как она уходила всё дальше и дальше, она чувствовала, как напряжение последних дней покидает её, словно лопнула туго натянутая где-то внутри струна. Туман рассеялся, и почему-то вдруг защипало в глазах; верно, в них попали песчинки, поднятые внезапно налетевшим ветром… Она шла, ничего не видя перед собой, жалко улыбаясь сквозь слёзы, и вспоминала, впервые за много, много лет вспоминала, как поднимала с пола скомканное и яростно отброшенное Андреем письмо, как, подначиваемая Клочковой, вместе с игрушками и открытками кинула его в пакет, чтобы отнести и бросить в лицо Андрею, и как сделанная ею на ксероксе и сложенная втрое по горизонтали копия осталась лежать на уже пустом столе в её кабинете…Она и сама не знала, для чего сохранила её. Она и тогда мучила себя, без конца перечитывая это письмо… Вот оно и пригодилось - чтобы отравить ещё чью-то жизнь. Но... она ведь ещё может вернуться, забрать письмо!.. Но после секундного колебания она, сжав волю в кулак, отбросила сомнения. Пути для отступления нет... А слёзы высохнут, она прогонит от себя эту слабость.
-------------------------------------------------------------------------------------
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Как красиво, а на душе как стало спокойно ...
порадуешь?
.
Читается просто с лету!
