|
VII
Ночью ему снился сон.
Он сидел на берегу моря. Солнце уже клонилось к закату, и безболезненно можно было смотреть на круглый красноватый диск, постепенно приближающийся сквозь облака к линии горизонта.
Во сне он точно знал: он когда-то купался в этом море, качался на волнах, чувствовал солоноватый вкус прозрачной тёплой воды. Но теперь, видя море прямо перед собой, он неподвижно сидел на берегу, все его мышцы словно сковало что-то, и он не мог сделать ни шагу. Он постепенно замерзал. Видя гребешки набегающей волны, не мог ощутить её тепла, потому что, едва накатив на берег, она сразу же отступала, так и не достигнув того места, где он сидел. Он мучительно желал, чтобы волна дотронулась до него, согрела его, но она так и оставалась недосягаемой.
Если бы он не знал, как тепла бывает эта вода, не успел ощутить её нежных прикосновений, ему было бы легче, ведь пока не почувствуешь чего-то на самом себе, этого вроде бы и нет. Но он помнил то наслаждение, которое испытывал, плывя по волнам, и теперь очень хотел испытать его ещё раз.
И всё больше замерзал. Замерзали руки, ноги. Замерзало сердце.
Но вот вдруг на берег прибежала нежданная волна, оказавшаяся больше и смелее остальных. Она не остановилась на том месте, с которого откатывали другие волны, а нежно и спокойно добралась до его ног и лизнула их. Потом откатилась назад и вернулась обратно, и он даже смог опустить в неё замерзшие руки.
Но это было всё. И хоть эта волна и успокоила его, прогнала тревогу, вернула равновесие, он всё равно не мог полностью погрузиться в неё, всё равно не мог согреться,.
Так он долго сидел и смотрел на море и солнце. И вдруг прямо в глаза ему ударил внезапно блеснувший из-за облаков луч света. Солнце вдруг снова стало опасным, зажило полной жизнью, заиграло своим ослепительным светом и обожгло ему глаза.
И в ту же минуту откуда-то из тайных глубин моря стала подниматься, расти и неумолимо приближаться к берегу огромная волна. И он не успел оглянуться, как она захватила его со всех сторон в свои тёплые объятия, накрыла с головой и с нежной силой увлекла за собой в заветное море.
И теперь он вспоминал все оттенки этого сна и переживал его заново.
Мимо машины пробежала стайка молодых девушек. Такие же, как Оля, как та, другая девушка; видимо, тоже торопятся на экзамен.
Притихшую и будто повзрослевшую за два дня, он привёз свою дочь в гимназию. Как же больно, как тоскливо было ему смотреть на неё, чудом уцелевшую в семейной распре до семнадцати лет и теперь словно раздавленную её безжалостными жерновами! Боль и печаль о сыне, появившемся на свет, когда настоящей семьи фактически не было, что наложило отпечаток на его характер, стали уже привычными спутниками его невесёлых мыслей, но всегда в глубине жило светлое сознание, что дочку, родившуюся в пору кажущейся стабильности, не коснулось непонимание и отчуждение родителей. И вот теперь даже и этой радости у него не осталось.
Он привёз её, проводил, попрощался. И не уехал. Он сидел теперь в машине на стоянке около гимназии, не замечая времени, удушливой жары, телефонных звонков. Он просто ждал.
Подъехала одна машина, вторая… Выходили, разговаривая, смеясь, какие-то люди.
И вот, наконец, подъехала ещё одна машина. Он не успел разглядеть, кто сидел за рулём. Дверь открылась, и из машины вышла Алёна. Господи, как же он ничего не замечал… Эти плечи, руки, эти глаза… И его сын – его сын! – любит её. Разве могло быть – иначе?
И вот открывается другая дверь, и выходит она. И будто кто-то полоснул его ножом по сердцу, когда он увидел её трогательно обнажённые от коленей ноги… и белую кожу рук в открытом, воздушном, белом в цветочек платье. Вот как сердце умеет запоминать всё, вот как умеет хранить… Причёска у неё какая-то странная – волосы крУгом обрамляют лицо, - напоминающая модные женские причёски времён его детства и юности. Как она называлась? Гарсон? Сэссон? Какая, к чёрту, разница, если она идёт ей так, будто она родилась с ней! И вот только очки… очков нет. Но он помнит, помнит и эти беззащитные глаза. Только он и знал их. Больше никто. А теперь каждый может смотреть на них.
Она прошла с Алёной пару шагов по стоянке, немного поговорила с ней, поцеловала. Потом постояла, глядя, как Алёна идёт к гимназии, и, наконец, повернулась и пошла к машине. Подойдя уже к двери машины, остановилась и оглянулась по сторонам. И не села в машину.
Ему казалось, что время остановилось. Почти не дыша, он сидел и смотрел на неё, стоящую в паре шагов от него, и не смел даже пошевелиться. Пока она стояла неподвижно – и он сидел замерев, но вот она сделала какое-то движение, и ему показалось, что она собирается открыть дверь машины… И он, ни о чём не думая, слыша только оглушительный стук своего сердца, сорвался с места, распахнул дверь машины и шагнул к ней.
Она повернулась к нему, и он в потрясении замер, увидев, что она ничуть не удивлена его появлением. Как будто они договорились встретиться здесь и она просто ждала его. Несколько секунд они смотрели друг на друга, потом она приложила палец к губам и еле слышно, почти одними губами сказала:
- Авдеенко восемь.
И, прежде чем он успел что-то сказать, быстро села в машину, завела двигатель и выехала со стоянки. И пока он поворачивал ключ в замке зажигания, включал передачу, трогался с места и выезжал со стоянки следом за ней, в мозгу его маленькими молоточками выстукивали только два слова: «Авдеенко восемь… Авдеенко восемь…»…
Подъезжая к перекрёстку, мучительно пытался сообразить: где это – улица Авдеенко? И вдруг, словно вспышка, ослепила догадка: да это же её старый дом! Дом, в котором она жила с родителями! Вот куда она везёт его!
Неужели её семья живёт там? Он смутно вспоминал, как однажды Алёна называла совсем другой район…
На одном из перекрёстков он потерял её из вида, и сердце забилось сильнее, но он заставил себя успокоиться, насколько это было возможно. Ведь теперь он знает, где будет она. Теперь он не может её потерять.
Он немного растерялся, увидев по дороге во двор, и в самом дворе совершенно незнакомую картину. Если бы не табличка с адресом на доме, он бы подумал, что попал не туда. Да и много ли он бывал здесь? И – лишь тёмными зимними вечерами, днём – считаные разы. Конечно, вокруг выросли новые дома, появилась подземная стоянка, разбит сквер…
Она остановилась недалеко от подъезда, вышла из машины… Секунду помедлив, спокойным шагом пошла к дому. Он зашёл в подъезд следом за ней. Поднимаясь наверх, слышал её шаги. Дверь квартиры была приоткрыта. Вошёл в квартиру и захлопнул дверь.
Они стояли друг напротив друга. Она протянула руку и осторожно погладила его по щеке.
- Какая горячая… - тихо сказала она.
Он взял её руку в свою и приложил ладонь к губам.
Уголки её губ вдруг дрогнули и поползли вниз, она обмякла и, подавшись вперёд, прижалась к нему всем телом. Он положил её руку к себе на грудь и прошептал в её волосы со счастливым выдохом, словно не веря самому себе:
- Катя… Катюша…
Он почувствовал, как губы её у него на груди улыбаются…
- Андрей…
Свободной рукой она обняла его, и сквозь тонкую ткань лёгкой рубашки её прикосновение обожгло его. И он крепко обнял её и прижал к себе ещё сильнее. И, как когда-то, завибрировало, задрожало, заискрилось что-то между ними; и, как когда-то, тёплые волны стали накрывать их с головой; и родилось и стало расти чувство, что наконец-то они вернулись к самим себе, домой…
Казалось бы – так мало одежды… но откуда вдруг взялись все эти крючки, пуговицы, молнии? Он никогда не замечал, что для того, чтобы просто расстегнуть рубашку, нужно проделать столько мучительных манипуляций… Она никогда бы не подумала, что так сложно, так неудобно устроено её платье… И оба они уже не понимали, зачем вообще утром надевали на себя всё это… И когда эти бесконечно тянущиеся секунды были позади, они ринулись друг к другу, как изголодавшиеся люди рвутся, ничего вокруг не замечая, к заветной пище.
Как же много влаги в теле… Кажется, вся она просочилась сквозь поры, осела на коже каплями, пролилась по всему телу тоненькими ручейками… И он только вбирает губами капли с её лба, и отодвигает рукой её влажные волосы… Жарко, жарко в этой тёмной, зашторенной от всего мира комнате… Жарко, жарко телу… Жарко, жарко сердцу… И кажется, что никакая сила больше не оторвёт их друг от друга, не заставит сердце снова одеться в ледяную броню, не высушит счастливые слёзы. И они верят: они вместе. Теперь - навсегда.
…Она лежит к нему спиной, и плечи её вздрагивают. Он кладёт руку на её плечо и бережно поворачивает к себе. И видит безбрежный океан души в её необыкновенных, таких любимых глазах…
- Не плачь, родная… Всё будет хорошо. Мы справимся, вот увидишь. Я теперь не отдам тебя. Никому.
- Прости, прости меня… Это я во всём виновата… Только я… Не знаю, смогу ли вымолить у тебя прощение…
- Не говори этого, не надо… Ну… хочешь, поговорим? Хочешь, расскажи мне всё?
- А ты… ты не хочешь, чтобы я рассказала?
- Для меня всё ясно и так… Другого пути быть не может. Если бы была в запасе ещё одна жизнь… Я уже говорил так однажды, всё понимал, но сделал всё не так… А теперь – почти седой… И… может быть, для тебя уже поздно? И ты - не хочешь? Или – не можешь?
И она берёт его руку, и страстно целует пальцы, и крепко сжимает обеими ладонями…
- Я по-другОму не могу… И никогда не могла, ты же знаешь. И не смогла. Я не жила, я умирала. Когда позавчера увидела тебя, в тот же миг поняла, что, если не увижу тебя, если ты прогонишь, не примешь меня, – не смогу больше жить, и никто меня не заставит.
Она постепенно успокаивалась, и он видел, что это решение было зрелым, обдуманным, не сиюминутным. И такая радость закипала в нём при мысли, что оба они думали одинаково и, не видя и не слыша друг друга, пришли к этому решению одновременно.
- Ну, а если бы я не приехал сегодня? – улыбаясь, спросил он. – Или приехал бы с…
Она покачала головой.
- Это не могло быть так… Я чувствовала, я знала, что ты приедешь один. Но даже если бы случилось так, как ты говоришь, нашла бы тебя… Я уже не смогла бы иначе.
- Как всё просто и ясно, правда? Когда мы вместе, всегда так. И только когда расстаёмся, начинаются сложности, проблемы… Почти двадцать лет проблем… Паутина какая-то…
Она горько усмехнулась, и глубокая морщина прорезала вдруг её лоб.
- Жаль только, что так поздно я поняла это…
Он откинул её волосы со лба, нежно провёл по нему рукой.
- Никогда не поздно начать всё сначала, Кать… Не хочу больше мучиться и сомневаться. Я просто знаю - мне легко, так легко, как не было давно. Очень давно. – И он, глядя на неё, вложил во взгляд всю свою любовь. И она благодарно улыбнулась ему.
- Мне тоже… Я ведь больше не боюсь себя, Андрей. А раньше боялась. Как же я боялась… - И снова тень пробежала по её лицу, и она отвернулась. – Я хочу, чтобы ты знал. У меня были мужчины. Я не смогла принадлежать только… ему. Мне казалось – или тебе одному, или многим… Он – просто один из многих, вот и всё. Я пойму, если ты не захочешь…
Он прикрыл её губы ладонью.
- Не говори так. Ничто уже не может изменить того, что есть. А есть – мы вдвоём, мы вместе. Ты можешь всё рассказать мне…
Она снова горько усмехнулась и покачала головой.
- Как когда-то?.. Нет, Андрюш, я уже не та неопытная маленькая девочка, которая поверяла тебе свои сокровенные тайны. Хотя – тогда, возможно, я сделала и правильно. Я ведь была уверена… Если бы ты на самом деле тогда… - Она запнулась и увидела, как изменилось его лицо. Поспешно сжала его руку, как бы извиняясь, и продолжила: - А сейчас это просто не нужно. Всё это не имеет значения, и никогда не имело. Это был просто наркоз, баллон с кислородом… Видишь, какая я стала циничная.
- Ты не циничная, ты просто защищаешься… Бедная, бедная моя… Катюша… Иди ко мне, - и он притянул её к себе, и снова желание нахлынуло на него, и снова слёзы мешались с потом, и снова счастье искрилось в каждой клеточке ослепительными звёздными брызгами…
- Ну, а ты? Как ты жил все эти годы?
- Я не буду сейчас подробно рассказывать… Мы поговорим, обязательно ещё не раз поговорим. Сегодня я так счастлив, что не хочу ворошить свой ад.
- Ад?..
- Да, ад. – Голос его был спокоен и мягок. Не было прежнего ожесточения, прежней злобы, почти ненависти. Ему казалось теперь, что всё это было не с ним, что он наблюдает за собой прежним со стороны.
- Андрей, всё же скажи… Кира, она…
- Ей казалось, что она спасла меня, - просто сказал он. – И родители так думали, и все, кто знал, что случилось. И только я знал, что она не может спасти меня. И никто не может. Кроме тебя.
- Случилось? Что – случилось?
- Я был в больнице. Вроде как умирал, но выжил. Но я-то знал, что всё-таки умер. Да и Кира знала, вот и не могла простить мне этого всю жизнь.
Её лицо передёрнулось какой-то странной гримасой, глаза почти закрылись… Он нагнулся и поцеловал их.
- Ничего страшного не было. Если хочешь, я расскажу тебе. Но если ты будешь винить себя, я не стану рассказывать.
Она открыла глаза и долгим нежным взглядом посмотрела на него.
- Как я могу обещать тебе? Я – постараюсь…
- Я места себе не находил. Юлиана не хотела говорить мне, твои родители не хотели говорить… И, понимаешь, я всё никак не мог поверить в то, что всё это происходит на самом деле. Я ведь читал твой дневник, я ведь знал, знал, что ты любишь меня… Просыпаясь, вспоминал об этом и радовался, но, окончательно проснувшись, понимал, что тебя больше нет… Такое чувство, будто плывёшь под водой… открываешь рот, сжимаешь руки и не можешь ничего сказать или сделать. Я ведь всегда чувствовал, что ты сильнее меня, что не смогу ничего добиться от тебя силой. Я мог украсть тебя, увезти, даже изнасиловать, - но ничего не смог бы поделать с твоей упрямой независимой душой. Но всё же… если бы не случилось то, что случилось, я всё-таки попытался бы… потому что просто не мог иначе, не мог придумать другого выхода. Но что теперь говорить… В общем, я просто пил каждый день, начиная с утра, и очень боялся протрезветь хоть на минуту. Вечером в баре встретил одну знакомую. Я давно её не видел, очень давно. А тут вдруг увидел – и разговорились так душевно, она мне даже какой-то человечной показалась… Смешно, конечно, особенно учитывая, что я потом сделал.
Он помолчал. Она лежала, уткнувшись в его плечо, и не шевелилась. Он снова заговорил, и голос его звучал ровно.
- Поехали к ней. Всё вроде бы нормально начиналось… но она, видимо, почувствовала в какой-то момент что-то такое, что заставило её отстраниться и потребовать, чтобы я ушёл. А я не мог… я думал, что она – это ты, и хотел, чтобы ты наконец принадлежала мне, хотел подчинить тебя себе… Я совсем помешался, обезумел, не обращал внимания на её крики… В общем, я овладел ею насильно, а попросту говоря – изнасиловал. И долго, очень долго не отпускал… - Он провёл рукой по лицу, словно пытаясь прогнать страшное видение. – Плохо помню, что было дальше. Приехала целая стая защитников. Избивали долго и методично. Выбросили на пустыре за домом. Утром пришёл в себя и поплёлся к машине, но почувствовал, что ехать сам не смогу. Телефон, слава богу, был при себе, вызвал такси. Приехал домой. К вечеру вроде бы пришёл в себя... так, голова только сильно болела. Кира пыталась прорваться в квартиру, я выгнал её… А утром не проснулся.
Катя подняла к нему лицо, и в глазах её был неприкрытый, животный страх.
- Как – не проснулся?..
- Просто – заснул и не проснулся. Кира нашла меня, вызвала «скорую», отвезла в больницу… Лежал в реанимации несколько дней. Врачи сказали – последствия травмы, но я-то знал, и Кира знала – я просто не хотел больше жить. – Он снова помолчал. – Вот… Ну, а потом долго лечился в Англии, и даже в Ницце… И постоянно, всюду со мной была Кира. И я ведь даже уже не мог прогнать её! Она ведь мне – жизнь спасла! – И, проговорив последние слова с кривой горькой ухмылкой, опустил голову и замолчал. Потом продел руку под её щеку на подушке, повернул её лицо к себе и поцеловал.
- Я понимаю, мы должны подумать… Ты теперь должна подумать. Я потому и рассказал тебе.
В широко открытых глазах её блеснули слёзы, и она слабо попыталась улыбнуться.
- Нет… Нет, Андрей. Не о чем здесь думать. Мы прожили страшную жизнь, по своей вине. Ты – самый замечательный человек из всех, кого я когда-либо знала. И останешься для меня таким навсегда. Я люблю тебя и не смогу отказаться от тебя ни из-за того, о чём ты рассказал мне, ни из-за Киры, ни из-за ещё кого-то.
Он вдруг помрачнел и странным взглядом посмотрел на неё, словно решая, говорить или не говорить что-то.
- Что с тобой, Андрей? Что случилось?
- Нет, ничего. Мои проблемы. Я сам решу их… - И, словно желая прогнать наваждение, повернул голову и с улыбкой осмотрел комнату. – А здесь всё не так, как раньше… Евроремонт всё-таки добрался и до этой комнаты… А Валерий Сергеевич и Елена Александровна, они…
Катя прикрыла его руку своей рукой.
- Они умерли. Несколько лет назад, один за другим. Сначала мама, потом отец. В нём словно переломилось что-то с её смертью. Он не смог жить без неё.
Он с сочувствием смотрел на неё.
- Квартира сдавалась два года и вот только недавно освободилась. Мы больше не хотим сдавать её. Здесь будет жить Алёна. – И она многозначительно и с тревогой посмотрела на него. – Андрей…
Он ободряюще улыбнулся ей, и по выражению его лица она поняла, что он поддерживает её и в этом. И вздохнула с радостью и облегчением.
- Только надо, чтобы они не узнали всё то неприятное и страшное, о чём мы говорили с тобой и что знаем мы. Надо оберечь их. Какой же у тебя сын… Он, по-моему, ещё красивее, чем ты, - с лукавой улыбкой сказала Катя, и он улыбнулся ей в ответ, давая понять, что не возражает против такого вывода. – Вот за что мы должны зацепиться. Вот что поможет нам примириться со всеми этими годами. Ведь если бы не разлука – не было бы их и их чувства… Надо только не мешать им. Пусть решают сами, как им жить, а мы – только поможем…
И он крепко обнял её, поцеловал и порывисто прижал её голову к своей груди, глядя куда-то вдаль вдруг посветлевшими глазами.
- Поможем им – поможем и себе… Мы обязательно что-нибудь придумаем, мы со всем справимся. Ведь ты теперь – моя… Моя Катя…
-------------------------------------------------------------------------------------
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
