|
5/19
Когда-то давно, ещё учась в университете, она прочитала принесённую Зорькиным большую статью про так называемых энергетических вампиров. Казалось бы, ничего нового - один отдаёт, другой забирает, так было, так будет, это нормально. Но она стала невольно вглядываться в своих родных, знакомых, просто в окружающих людей - и повсюду находила подтверждение тезисов статьи, словно все люди на свете были созданы лишь для того, чтобы отдавать свою энергию или забирать её у других людей. Иначе - почему из всех живых существ лишь человек способен убивать себе подобного?..
После своего субботнего звонка Андрею, когда прошёл немного шок от потрясения, которое она испытала, она почувствовала, как снова внутри неё воцаряется какое-то холодное спокойствие, словно звонок этот вернул её на некую точку равновесия, которую она потеряла, когда звонила ему и не могла дозвониться. С ужасом осознала она, что именно этого не хватало ей, - убедиться в его любви к ней, снова услышать подтверждение этому из его уст, привычно почувствовать, впитать в себя энергетику его любви, которую теряла она с минуты расставания. И, убедившись, почувствовав и впитав, она снова могла жить дальше, снова могла думать о том, как именно расставание может помочь им и что нужно делать для этого.
Она не хотела этого. Не хотела ничего забирать у него, хотела только делиться с ним. Но получалось, что она забирала, ничего не давая взамен, потому что пока ей нечего было предложить ему. Он не хотел мириться с любовью на расстоянии, ему было мало этого, он хотел всего, но всё она не могла дать ему. И понимала, что, если она сейчас уступит, проявит малодушие, шагнёт ему навстречу, - она погубит его, и себя вместе с ним. Если ей хватило сил сделать этот первый, этот самый трудный шаг назад, нельзя было теперь идти обратно - к нему. Ибо это означало бы одно - лететь в пропасть. Пусть обнявшись, пусть взлетев на самую высшую точку блаженства, - но всё же неминуемо упасть на дно пропасти и разбиться.
И она дала себе слово больше не тревожить его. Не искать с ним встреч, не звонить ему, не смотреть на него и как можно меньше общаться с ним на работе. Пусть, пусть кровит сердце, пусть томится тело, тоскует всё её существо. Она выстоит, переживёт, переболеет. Это будет её, только её боль.
Но что же делать с тем, что он не верит ей? А он не верит ей. Он растерян, подавлен, он почти уверен, что потерял её любовь. Для него всё просто - раз она ушла, значит, не любит его. Как, как объяснить ему, что всё наоборот, что именно из-за того, что он так дорог ей, она решилась на это?!
И что делать с тем, что он боится? А он боится. Боится жизни, слов, поступков, боится себя. Он боялся даже своей любви к ней - до того мгновения, пока не понял, что может потерять её. После этого всё стало неважно, всё потеряло смысл. И теперь ему нужно время - сгладить острые края, залечить кровоточащие раны, оглянуться вокруг и снова почувствовать многообразие жизни. Почувствовать многообразие... опять почувствовать свою ущербность и несостоятельность? Опять увидеть, осознать, найти подтверждение тому, что мучило и не давало покоя?
Да. Несмотря на всю внешнюю чудовищность этой мысли, возможно, и так. Чтобы захотеть самому всё исправить, всё изменить и измениться. Чтобы вернуться к самому себе. Чтобы жить.
Ведь он сильный. Он честный, добродушный, умный и сильный. Просто... просто временно его сила стала его же слабостью. Именно потому, что он - сильный, и началась вся эта история. Слабый бы смирился, он - не захотел.
Как Коля хорошо сказал... Думай, Пушкарёва, думай... Лёжа здесь, в этой чужой квартире, на этом чужом диване, укрывшись одеялом с головой.
Думай... Перестав перебирать, словно чётки, воспоминания - начиная с самой первой минуты в жизни, когда увидела его, и заканчивая сегодняшним невесёлым днём, когда он уехал из "Зималетто" не простившись, чтобы собраться в обычную, решающую формальные вопросы командировку.
Думай... С открытым, уверенным лицом поворачиваясь во все стороны - в том числе и к той заколдованной пропасти, на краю которой он стоит и протягивает к тебе руки. Чтобы не упускать из виду опасность, чтобы ещё раз напомнить себе о ней.
Итак, провокация... Простейший приём, используемый в медицине. Самый лучший способ активизировать и укрупнить нежелательный процесс, чтобы легче и быстрее было справиться с ним.
Хватит ли у неё сил решиться ещё и на это?
Ещё и этим придавить его?
Но по-другому нельзя. Противоположный вариант слишком прозрачный и был бы возможен, только если бы он не сопротивлялся. А он сопротивляется, и будет сопротивляться назло - себе, ей, своим притязаниям, из-за которых всё и произошло. Он будет стремиться доказать ей, что она была не права, что не было и нет причин, по которым им необходимо было заплатить такую цену. Значит, надо усугубить эти причины, сделать их более явными и выпуклыми, чтобы он уже не смог отвернуться от них и признать их недостаточными.
Разве не она когда-то давала себе слово всегда служить ему, несмотря ни на что? Разве не она с самой первой минуты, с самого первого мига знала, что принадлежит ему навсегда, а в глубине души - и то, что они предназначены друг для друга? Теперь настал такой момент, когда надо доказать это служение - пусть даже и такой вот, тяжёлой для них обоих, ценой.
Когда он почувствует себя сильным рядом с ней, будет уже не важно, кто президент в «Зималетто». Ей не нужно будет уходить из компании только для того, чтобы спасти его и освободить ему дорогу. Его обретённая сила, его уверенность в себе уже не дадут ему шагнуть в пропасть сомнений, и ей уже не нужно будет удерживать его на краю - он сам не захочет падать.
Как хороши, как легки слова… И как трудно действовать, найти ту точку опоры, находясь на которой уже можно будет с уверенностью сказать: да, мы на правильном пути.
А он страдает. И ждёт.
Сам не зная того, ждёт её шага в сторону от пропасти. Хватит ли у неё сил убедить его шагнуть за собой?
За собой?
А если не за ней, и не в пропасть, а - в другую сторону? Самому, без её помощи, куда-то, где тоже есть спасение, где тоже есть жизнь? Где всё будет просто и понятно, где не будет мучительных противоречий, разрывающих на части? Такое возможно?
Почему бы и нет.
И тогда она тоже скажет себе: выстою, переживу, переболею?.. Но ведь тогда у неё уже не будет этого необъяснимого разумом подарка судьбы - его чувства, от которого она сейчас сознательно отказывается, чтобы не навредить ему ещё больше… Сможет она жить с этим, зная, что это необратимо, что это навсегда?
Как часто она стала плакать… Вот и сейчас, неожиданно, додумавшись уже до самого страшного для себя, она заливает слезами подушку. И мозг выставляет защиту, и она, всхлипывая всё реже, засыпает наконец, откинув с лица одеяло, и молочно-белый свет луны, беспрепятственно проникая в незанавешенное окно, делит комнату пополам своим таинственным лучом…
***
Она бежала. Она бежала, бежала, бежала, задыхаясь, иногда чуть не падая, подвернув ногу на бегу. Она доехала за ним до вокзала на такси, а потом, пока расплачивалась и выходила из такси, вдруг потеряла его из виду. Он успел поставить машину на стоянку и раствориться в толпе, и она, испугавшись, побежала туда, куда он, по её мнению, должен был пойти. Металась по вокзалу, заглядывала в лица, попутно пытаясь сосредоточиться на буквах и цифрах большого электронного табло. Глаза всё же выхватили из ярко-оранжевой светящейся массы название и время отправления поезда, и она, взглянув на часы, побежала на перрон, поняв, что уже не успеет забежать в кассу и купить себе билет, как собиралась.
Чуть не плача, она бежала мимо поезда по перрону, заглядывая в каждое окно, натыкаясь на людей, идущих по перрону. И внезапно, когда она уже совсем отчаялась, в нескольких шагах от себя она увидела его высокую фигуру, его черноволосую голову, его тёмные глаза, с изумлением глядящие на неё.
Они увидели друг друга одновременно.
Он стоял у входа в вагон, протягивая билет проводнице. В своём чёрном кожаном пиджаке, тёмно-голубой рубашке, с портфелем в руках. И она почувствовала, что всё её существо вот уже два дня только и ждало этого момента - когда она увидит его вот так, прямо перед собой, и он посмотрит на неё. Пусть даже с досадой, пусть даже с неприятием…
Она быстро подошла к нему, задыхаясь, но не успела ничего сказать, потому что он вдруг выставил вперёд руку и энергично покачал головой. Проводница с удивлением глядела на них.
- Аня, даже не думай, я же сказал тебе! Зачем ты пришла?
- А зачем ты пришёл тогда в клуб? Вот за этим же…
- Не заставляй меня повторять тебе одно и то же. Иди домой, уже поздно.
- Андрей, ну что тебе стоит взять меня с собой?.. Я свободна, у меня несколько выходных… И тебе не будет скучно в этом твоём дурацком Иваново…
Он взглянул на часы и ступил на подножку. Проводница одобрительно посмотрела на него.
- Я тебе сказал: иди домой. Я не веселиться туда еду.
- А зачем?
- Работать!
- Ну, пока ты будешь работать, я подожду тебя в гостинице. Наверняка там есть свободные номера…
- Аня…
Раздался скрежет, состав дёрнулся и снова затих. Проводница выступила вперёд.
- Молодой человек, заходите в вагон… Девушка, отойдите от поезда.
Андрей поднялся в тамбур, и проводница зашла за ним, поднимая и убирая подножку.
Аня с тоской смотрела на него, собирающегося уже войти в дверь вагона, и вдруг глаза её блеснули, она вся подалась вперёд и одним мгновенным прыжком вскочила с платформы в тамбур. Со всей силы налетела на него, чуть не сбив с ног проводницу, стоящую рядом, у него в глазах мелькнул испуг, и он инстинктивно обнял её, не давая ей наклониться назад и упасть.
Поезд медленно поплыл вдоль перрона.
- Э-э-эй, девушка! - угрожающе закричала проводница, грубо схватив её за плечо. - У вас билет-то есть?! Немедленно сойдите с поезда! - И она стала подталкивать Аню к выходу, пытаясь оторвать её от Андрея. Поезд набирал скорость.
Андрей схватил проводницу за руку чуть повыше локтя и крепко сжал её, не давая ей пошевелиться и заставив отпустить плечо Ани.
- Вы что, с ума сошли?! Она же разобьётся! Не трогайте её! - резко крикнул он.
Аня, дрожа, прижималась к нему всем телом. Она подняла на него глаза, в которых блестели слёзы.
- Спасибо… - прошептала она. - Ты не прогонишь меня?
Он снова прижал её голову к себе и легонько погладил по волосам, глядя куда-то мимо неё.
- Не прогоню… Если только выброшу из вагона где-нибудь в поле… - И он слабо улыбнулся.
Проводница, не в силах поверить собственным глазам, с яростью оглядывала их обоих. Лицо её было покрыто красными пятнами.
- Ну, и что мне сделать с вами? - сквозь зубы проговорила она. - К начальнику поезда вести? Или стоп-кран в ход пустить?
- Я вам заплачу, не волнуйтесь, - сказал Андрей. - А в Александрове она купит себе билет.
***
Он был очень красив! Она никогда не видела таких красивых людей. У него были красивые руки, красивый голос, красивые глаза… И то, что лицо его было уже, что называется, «с багажом» и он был намного старше её, ничуть не отталкивало её, а, наоборот, привлекало. Она так устала от того, что, как ни старалась, не могла найти в окружающих её мужчинах - в основном, ровесниках - хоть какую-то толику привлекательности для себя, она так злилась на себя - не на них - за то, что они не были способны заронить в неё хоть ничтожную искру интереса, что теперь, с первого взгляда ощутив вдруг незнакомый, волнующий и таинственный ток крови, была счастлива и благодарна ему за то, что он разбудил её.
То, что он был женат, тоже не вызвало у неё отторжения. Она старалась не думать о том, что этот голос, и руки, и глаза принадлежат другой женщине, просто любовалась им издалека и рисовала себе в мечтах фантастические и поэтому неопасные картины. Но потом она увидела, что брат её ведёт себя как-то странно, и от этого поведения постепенно, исподволь, но неотвратимо, словно они были марионетками, у которых нет другого выхода, кроме как следовать за рукой, дёргающей их за ниточки, рассыпается, словно карточный домик, жизнь хозяев дома, а значит, возможно, и раньше что-то было зыбко в ней, что-то было призрачно. Они словно бы со страхом ждали чего-то, что неизбежно должно было прийти и разрушить их жизнь. И это, вкупе с фактом, что у них не было детей, подвигло её посмотреть на его несвободу по-другому и сделало мечты её более осязаемыми.
То, что она, возможно, ошибалась и была не права в своей оценке их семейной жизни, не особенно заботило её. Она видела, что что-то мучает его, что он несчастлив, и этого было достаточно для того, чтобы попытаться самой сделать его счастливым.
А потом он чуть не убил её брата, и она поняла, что он сопротивляется, что он из последних сил старается отвести нависшую над его семьёй угрозу, даже ценой самых страшных для самого себя последствий. И она испугалась этого и отступила в тень, поняв, что столкнулась с какими-то очень глубокими, очень сильными и опасными чувствами, о которых она раньше ничего не знала и с которыми ей не приходилось встречаться.
Она была уверена, что Рома избавится от него, рассказав полиции правду и расчистив для себя дорогу. Но он не сделал этого, и она, тихо наблюдая за всем со стороны, спрашивала себя почему, зная, что простому сожалению не было места в этих новых, и не менее сильных и опасных, чувствах её брата. Но потом он рассказал ей о том, что в больницу приезжала Катя, и всё встало на свои места, оставляя неясным только одно: могла ли эта таинственная, непростая женщина совершить непростительный шаг по отношению к своему мужу, или брат её продолжал дёргать за невидимые ниточки, так и не сделав их видимыми для Кати.
И она решила помочь ему доделать начатое. Прекрасно сознавая, для чего он рассказал ей о визитах Кати, она решила подыграть ему и рассказать об этом и Андрею, чтобы и для него не осталось ничего тайного в этой странной запутанной истории, чтобы ускорить то, что в конце концов всё равно должно было случиться.
Едва дождавшись удобного момента, она летела в Москву на всех парусах. Она хотела убедиться в том, что не ошиблась, что то, что должно было произойти, всё-таки произошло. И она убедилась в этом в первый же вечер, с первого же своего звонка к нему.
Он снова мучился, но теперь уже мучения его были другими. В них больше не было противоречий и непонятной для неё глубины и запутанности. Теперь всё было просто: от него ушла жена, и он переживал стресс от случившегося. И в её силах было помочь ему пережить этот стресс, потому что она была уверена, что всякая любовь, пусть даже сознательно не востребованная, не может не согреть, не может не найти отклика в измученной и ищущей участия душе.
А она полюбила его. Она чувствовала, как любовь с каждым днём всё больше и больше завладевает всем её существом, проникает в поры, в каждую клеточку, и теперь больше не могла молчать и готова была бесконечно говорить ему об этом. И готова была терпеть его досаду, его видимое неприятие, так как в глубине души надеялась, что подсознательно её любовь может вызвать у него в душе ответное чувство. Надо просто немножко подождать.
И пусть, пусть он никогда не полюбит её так, как ту, другую, - даже это она готова была допустить для себя, - но всё же поделится с ней своим теплом в ответ на то тепло, которое она так щедро предлагает ему. И тогда она наконец испытает в своей жизни то, о чём так мечтала и что уже почти потеряла надежду испытать.
Полдня она просидела в своём жутком, грязном, засиженном мухами номере, ожидая его, и была счастлива. И когда он вернулся, покончив с делами, и постучал в дверь её номера, вскочила и побежала открывать ему, и лицо её сияло, и ей хотелось петь, и смеяться, и кричать о своей любви на весь мир. А потом они гуляли по городу в ожидании поезда, потому что он захотел вернуться в Москву, несмотря на то, что у него был ещё один свободный день из-за командировки, и она радовалась, и снова была счастлива, и уже мечтала о том, как они встретятся назавтра и опять проведут день вместе. Но, едва они сели в поезд, он повёл её в вагон-ресторан, заказал кучу еду, но сам не съел ни крошки, а только пил стакан за стаканом, и она видела, как постепенно тяжелеет и становится мрачным его лицо, и ей было жаль его до слёз, но она ничего не могла поделать, ничем не могла помочь ему, потому что уже давно обнаружила, что в нём есть что-то, недоступное и опасное для неё, с чем невозможно справиться, что невозможно преодолеть.
И ей оставалось только робко утешать его, и с замирающим от страха сердцем уговаривать его не связываться с пьяными идиотами, которым вздумалось вдруг испытать его на прочность, провоцируя драку, и испуганно кричать, подзывая официантов, когда он, разбросав их в стороны, стоял с налитыми кровью глазами и сжимающимися кулаками посреди столов с залитыми вином скатертями и разбросанными на них тарелками и бутылками, поджидая медленного поднимающего с пола и снова надвигающегося на него противника…
А потом, уложив его, с трудом утихомирившегося, на его полку в купе, она все те несколько часов, что шёл поезд, сидела около него, испуганно вздрагивая каждый раз, когда он шевелился или со стоном поворачивался.
И, когда уже всё осталось позади, когда она, отвезя его с вокзала к себе домой и уложив спать на диване в своей единственной комнате, снова сидела рядом с ним, она с тоской смотрела на него, спящего, и понимала, что затеяла что-то очень трудное и опасное и что всё для неё на пути к нему ещё только начинается.
-------------------------------------------------------------------------------------
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
глаголет истина.
у НРКманов мысли это...того...ну, вообщем, об интеллекте это ещё ничего не говорит! 
