|
Какие комменты! СПАСИБО огромное!
Надеюсь, лучшим ответом является прода)))
34.
Понедельник – как спасение. Улизнуть, сбежать, и хотя бы в дороге быть самой собой. Не делать вид, что все в порядке, не держать лицо. Закрыть глаза и позволить мыслям течь так, как им угодно. И наплевать, что все мысли – о чем бы они ни были - все равно возвращаются к одному человеку.
А что он? Праздновал? Или провел все выходные с Кирой, и они сидели, обнявшись, и болтали? И смеялись.
Неужели возможно так – целоваться с одной, а потом возвращаться к другой и забывать ту, первую? Обниматься, смеяться, целоваться, как ни в чем не бывало! Неужели возможно?
Вот бы спросить…
Но Катя, конечно же, ни о чем не спросила Андрея.
Все опять было так, как до показа. Ничего волшебным образом не изменилось. Она втайне на это рассчитывала, но увидев Андрея, погруженного с головой в работу, только заметила себе: так и должно быть. Так и будет. Всегда. Каждый день она будет видеть его и понимать, что ничего для него не значит. Разве что – он будет ценить ее как хорошего работника. Ну что ж. Немало.
– Что слышно о Нарциссе? Доброе утро, – она нервно дернула шарф, который никак не хотел распутываться.
Он поднял на нее глаза и улыбнулся.
Если б она смела, она бы застонала: так нельзя улыбаться! Ну что за наказание!
– Доброе утро, Катя! Как выходные? Как… муж? Что сказал о нашей коллекции, о вашем новом облике?
– Гордится, словно имеет к этому отношение, – сказала и тут же мысленно отругала себя – такой двусмысленной показалась фраза.
– А может и имеет? – Андрей снова уткнулся в компьютер. – О Нарциссе пока ничего нового.
– Будем надеяться, что все разрешится нужным образом.
– Не знаю, радоваться ли, что по предварительным оценкам, заказов на коллекцию, которую мы шьем из их ткани, будет в два, а то и в три раза больше планируемого. В другой ситуации я был бы счастлив.
Он, конечно же, говорил о Нарциссе, но она услышала – позволила себе услышать – другой подтекст. А вдруг он хотел сказать: «Я был бы счастлив, если бы у нас с вами все бы хорошо…», но нет – это только фантазии, которые не имеют никакого отношения к реальности.
***
Он и не подозревал, что так соскучился, пока не увидел ее. Она была в новом костюме – естественно от Милко, который ей шел чрезвычайно. И эта не застегнутая верхняя пуговка, это из-за нее изгиб шеи был столь волнующ, из-за удачного кроя не было возможности оторвать взгляда от ее бедер, из-за удачного цвета ансамбля так сияли ее глаза, так ведь? Милко все же гений, умеет…
А потом вспомнилось, что есть еще и муж и настроение поползло вниз.
И так весь день - взлеты и падания, волнения и какая-то приятная, щекочущая тревога, из-за которой не сидится на месте.
И так естественно получилось предложить Кате подвезти ее до дома после работы.
Он опять, как много веков назад, остановил автомобиль в их проулке, взял ее безвольные руки в свои, прикоснулся губами к нежной коже запястья, и она вдруг охнула, заговорила быстро-быстро:
– Я не могу так больше, Андрей Павлович, не могу. Отпустите меня, – и высвободила ладони. – Я уволюсь, у меня нет сил так, а как есть – я не знаю. Я не могу вас видеть, это слишком мучительно, но без вас я… я не знаю, что говорю. Отвезите меня домой и не ждите, ладно? Я уволюсь, простите меня, пожалуйста... – и в глазах был испуг и… и что-то еще, он не мог понять – что.
– Погодите, Катя, я ничего не понимаю, – он снял очки, снова нацепил их, опять схватил ее за руки, которые она снова стала высвобождать с обреченностью во взгляде.
– Катя, Катя, мы все устали и мы не говорили толком, эта машина… и я сглупил в прошлый раз, это я должен извиняться. Подождите. Давайте… а давайте поедем ко мне? Не пугайтесь! У меня есть квартира, небольшая, там никого нет, я там не бываю, просто руки не доходили продать и не хотел, она… она моя, там редко кто бывает. Я там сам был последний раз… не помню когда, но главное – главное – нам там не помешают. Нам надо поговорить? Правда? Вы мне все спокойно расскажете, – он говорил, а сердце колотилось, как сумасшедшее и он не понимал – почему? Он же просто предлагал посидеть у него дома, выпить чаю – не больше не меньше – поговорить, расставить точки над и… и все!
Он думал, она откажется, сбежит, но она вдруг успокоилась, словно приняла решение:
– Да, мы только выпьем чаю и поговорим.
– Да, Катя, мы просто выпьем чаю и... и спокойно поговорим. Да.
***
– Проходи, сейчас будем пить чай. Вот, тапочки…
Мы только попьем чай и все. Только чай и все. Руки дрожат. Кто придумал эти проклятые молнии на сапогах?
– Я тут редко бываю. Квартиру давно продать надо, а мне жалко. Давай пальто. Вот ванна. Жалко расставаться. С квартирой. Моя берлога. А Кире… Я тоже помою…
Что же он так волнуется? Почему? Мы же только чай...
Не отпускает, стоит сзади, вода течет по их рукам. Берет мыло, намыливает ее ладошки… Его руки тоже дрожат? Нет, показалось...
– Катя…
Когда он обнимает так, скрещивая руки на ее животе, когда приникает губами – чуть ниже мочки уха, как же трудно сохранить контроль над собой, но надо, надо, ведь они только чай…
– Ан... дрей… А чай?
Как хрипло звучит голос.
– К черту чай, – хватает на руки.
Закрыть глаза, обнять крепче, пусть все идет, как идет. Завтра, нет, уже сегодня она об этом пожалеет, плакать будет. И спрашивать себя – что же ты наделала, дурочка, но сейчас все мысли отступают…
– Катя… – он не торопится, аккуратно расстегивает каждую пуговицу на пиджаке, каждую пуговку блузки, стягивает все вместе и кладет на тумбочку. Аккуратно.
Что ты себе выдумала? Это ты задыхаешься от страсти, а он… для него… он привык…
Ну и что? Какая разница – сколько ИХ было до нее, сколько ИХ еще будет? Он сейчас тут с ней, пусть один раз – всего лишь раз. Ей большего не надо, не надо!
– Подожди… – ох, падать, так падать, лететь, так лететь: свободно. Пусть один раз, пусть пожалеет потом. Все потом. Сейчас она хочет наполнить его своей любовью, своей страстью. Она не посмеет сказать, что любит, но зато она может…
Расстегивать пуговицы на его рубашке, после каждый оставлять поцелуй, спускаясь все ниже, пьянея от собственной смелости. Как хорошо, что в комнате – полумрак, что очки сняты и покоятся все на той же тумбочке. Как хорошо, что не играет никакой музыки, и она слышит его дыхание – и больше ничего.
– Нет, ты подожди, – он не намерен уступать. Она покоряется. Он снимает с нее оставшуюся одежду, швыряет на пол. Куда же делась его аккуратность. Пряжка ремня холодит кожу бедра…
– Андрей, – с ней происходит что-то такое, чему она при всем желании не может подобрать слов – ни сейчас, ни потом. Все, что было до этого, до этой самой минуты, все не в счет, все не имеет никакого значения. Ей хочется, чтобы и он чувствовал подобное, чтобы ему было так же хорошо, как ей сейчас… – Андрей!
Его брюки летят следом за ее одеждой. Пауза – длиною в сотые секунды.
Сейчас. Еще не поздно остановиться. Если она скажет, что не хочет…
– Я хочу тебя, – шепчет он.
– Я хочу тебя, – отвечает она, в тот самый момент, когда он осторожно проводит рукой от шеи к животу и от этого перехватывает дыхание. – Я… хочу…те…бя… – получается на выдохе. И ей кажется, что он ее не слышит. Она сама почти перестает слышать и видеть, она может только чувствовать его желания и следовать за ними. Ее нет, она сливается с ним, становится его продолжением, и лучше этого нет ничего на свете.
Ничего.
_________________ Все бывает. Абсолютно все. Просто кое-что – редко и не со всеми. Но это не значит – ни с кем и никогда(с)https://litnet.com/ru/lina-palen-u412431
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Так емко, точно, больно, так психологически верно! Приму всё в этом рассказе, потому что ни грамма вранья, как будто из души вынули, и что-то подсказывает - вранья тут не может быть при любом раскладе. Спасибище автору и браво 
Спасибо 
