|
17/31
Всё выглядело так красиво. Так достойно. Благородно. Его заверения были так патетичны и тверды, прощание с Малиновским - таким светлым и обнадёживающим. И только в душе его было темно, как в могиле. Её, рвущуюся, мятущуюся так долго, словно придавили тяжёлой неподъёмной плитой и она обрела наконец долгожданный покой, но покой этот был покоем смерти.
Смятения больше не было. Всё было ясно и понятно. У него было такое чувство, как будто после долгого головокружения все предметы вокруг него наконец обрели фокус и встали на свои места. Это было резко и больно, и ему стало тяжело дышать, и вот так, задыхаясь и обводя блуждающим взглядом вставшие на место предметы, он привыкал сейчас к своему новому зрению.
Да, всё было просто. Стремясь оградить её от боли, которую причинял, находясь рядом с ней, он причинил ей новую боль, в стократ превосходящую потенциальную. Он выстроил сложную систему психологического взаимодействия в своей душе – а на самом деле всё это время знал правду. Всё выяснилось в тот момент, когда он понял, что она знает о его измене. Его подсознание сработало чётко, без сбоев, уверенно выдав правду о её реакции на это известие, и тем самым ясно показало ему, что всё это время он жил в каком-то тумане и настойчиво закрывал руками глаза и уши, не желая верить в аксиому, не желая видеть очевидного.
Глупо сейчас заламывать руки и сходить с ума от бессмысленных предположений, как бы могло всё сложиться, признайся он себе с самого начала в том, что её любовь так же сильна, как и прежде. Случилось то, что случилось, и виноват в этом был только он сам.
Он вёл машину и чувствовал, что какой-то жар поднимается в нём изнутри и, достигнув лица, опаляет ему щёки. И от жара этого дышать было ещё тяжелее. Ему хотелось приложить к щекам что-нибудь холодное, чтобы отдать этому предмету хоть часть сжигающего его огня, но ничего холодного не было и приходилось терпеть, со страхом ожидая, что жар будет всё усиливаться и в конце концов он просто перестанет дышать из-за него.
Она ушла, спасая его. Она уходила, а сердце её разрывалось от боли. Он сопротивлялся, не верил, хотел принудить её – а она, больше всего на свете мечтая остаться с ним, собирала последние
силы и отталкивала его – к себе другому, настоящему, такому, каким он должен был быть.
Вдруг так ясно, так чётко представилась ему их последняя встреча в машине. Он вспомнил своё ощущение, как будто внезапно оборвалась в нём какая-то струна в тот момент, когда она положила ему руку на губы. Он выпрямился, поднял голову – и успокоился. И слова эти обозначали не просто движения, не просто сиюминутные ощущения. Изменившись тогда, в машине, он изменился навсегда.
Но не понял, что она отвергла его именно для этого. Не понял, что успокоился и стал другим, подумал, что просто смирился. Окончательно решил, что неприятен ей, что она страдает из-за близости с ним – тем более, что, увидев её накануне с Малиновским, был ослеплён ревностью и почти убедил себя в том, что она больше не любит его. И память несла его дальше по волнам воспоминания… и неминуемо привела к тому, от чего он отмахивался впоследствии, потому что боль от удара, который она нанесла ему, оттолкнув его, была слишком сильна и заслонила собою всё, что было до этого… А ведь она сказала ему «я люблю», ведь это её душа словно выдохнула признание. Но он решил потом, что выбил у неё эти слова, что вынудил её ответить ему…
Зачем он врал себе? Зачем так настойчиво искал объяснения тому, что не нуждалось в объяснениях? Всё просто: он во что бы то ни стало хотел оправдаться перед ней и перед собой, хотел доказать ей, что жертвы эти ни к чему и что она совершила ошибку, оставив его… или оставила просто потому, что не любила больше и ей было уже всё равно, что будет с ним дальше.
И ведь в глубине души он знал, всегда знал, что врёт себе. Но признаться окончательно значило запутать себя, сбить с лёгкого и удобного пути, а потом уже и не было другого выхода. Как можно было бы жить после этого?.. Вот он и умирает теперь.
И именно теперь, когда это невозможно, немыслимо, он так хочет снова услышать от неё слова любви, сейчас, когда он больше не обманывает себя! Он вспомнил ещё один вечер, далёкий, потерявшийся в дымке времени… Как желание захлестнуло его, когда он услышал от неё «люблю» - вымученное, неохотное, тоже почти вырванное, но так и полоснувшее по сердцу своей искренностью, потому что в глубине души, так же, как сейчас, он знал – это правда.
Это было всегда так важно для него. Её любовь проникла в него задолго до того, как он осознал свою собственную, и он понимал уже, что просто не сможет жить без этой любви. Она давала ему силы, она поддерживала его, всё, всё делалось только благодаря ей. И так же, как тогда, как раз в тот момент, когда он ясно осознал это и все разрозненные до этого кусочки мозаики сложились в определённую картину, - стало слишком поздно и осознание это ни к чему не вело.
Как он смешон теперь… Так жестоко оскорбив её, ожидать от неё признания. Мечтать о ней, вспоминать. Вспоминать, как, уснув после глупой размолвки во время медового месяца на другом краю кровати, утром целовал маленькие ступни её ног, выглядывавшие из-под одеяла, а ей было щекотно, и она
морщилась во сне, и прятала ноги под одеяло, а он всё равно тянулся к ним губами; вспоминать, как не выпускал из рук и клал ночью рядом с подушкой её случайно найденную им под комодом перчатку, когда она уезжала по делам на несколько дней; вспоминать, как, зайдя однажды в её кабинет за оставленным там пиджаком, увидел её сидящей за столом в этом пиджаке, накинутом на плечи… Или вспоминать, как смотрел на неё среди множества народа в конференц-зале, или на какой-нибудь вечеринке, или в
салоне самолёта, - и вспоминал всё это… и ещё что-нибудь…
И как раз сейчас, когда чувство его снова стало светлым, ничего не требующим, спокойным, когда оно перестало вносить смятение в его душу и конфликтовать с другими чувствами – как раз сейчас надо похоронить все эти воспоминания, не имея возможности разделить их с нею. А заодно… заодно похоронить и своё вечное стремление думать только о собственных желаниях. Ведь сейчас надо думать о ней…
Но думать о ней, о её чувствах слишком больно. Тут надо не думать, тут надо действовать. К родителям она, конечно, не поехала, это ясно. Лежит в этой чужой маленькой квартире, накрывшись одеялом с головой…
Катя… Катя… Что же мне делать? Как убедить тебя поверить мне?..
Пока он ехал, небо заволокли тучи и стал накрапывать мелкий дождик. Когда машина въехала во двор и остановилась у подъезда, дождь уже вовсю барабанил по стёклам.
Её сотовый отключен, в окнах нет света. Но ещё рано, окончательно не стемнело. Да и вряд ли она бы стала включать свет.
Он открыл дверь, вышел из машины и, не обращая внимания на дождь, подошёл к двери подъезда. Снял с лица залитые водой очки и набрал номер квартиры на панели домофона. Он набирал цифры раз за разом, но каждый раз ответом ему были длинные гудки. Наконец он стукнул по двери кулаком и в изнеможении прислонился лбом к двери, отделявшей его от неё. Вот она, долгожданная прохлада. Медленно отстранив голову от двери, он приложил руку к тому месту, где только что было его лицо. Металлическая поверхность стала тёплой.
Он вернулся в машину. Дождь заливал лобовое стекло, сквозь струйки воды проступали расплывчатые яркие пятна - в квартирах люди включали свет. Он снова достал телефон и набрал номер. На этот раз ему ответили сразу.
- Елена Александровна, добрый вечер.
Прошло несколько секунд, пока тёща откликнулась.
- Елена Александровна, извините, ради Бога, вы не знаете, где Катя?
- А это я у тебя, миленький, должна спросить, где Катя. - Тон этот был хорошо знаком ему и не предвещал ничего хорошего. - Это мы когда-то привели к тебе Катю, а ты сейчас звонишь и спрашиваешь у нас, где она.
- Ну, неужели вы ничего о ней не знаете? Разве она не звонила вам?
- Даже если и звонила, тебе передать ничего не просила, - тонким, почти нежным голосом сказала Елена Александровна. - Андрюша, не мешало бы тебе разобраться, нужна ли она тебе. Что ты ей устраиваешь?.. То она ещё две недели назад бегает счастливая, подарок на день рождения тебе выбирает, то сегодня звонит, еле слова выдавливает, говорит, что телефон отключит, потому что голова болит… Но я-то знаю, из-за кого у неё голова болит.
Он слушал её, сцепив зубы. Это было неизбежно, через это надо было пройти. И всё же он не ожидал от своей скрытной, осторожной, всегда немного отстранённой от внешнего мира тёщи такой откровенности. И это было ещё одним доказательством того, что он действительно многого не видел…
- Елена Александровна, если она ещё раз позвонит, вы не могли бы передать ей…
- Нет, миленький, всё-всё! Я больше тебе помогать не буду. Сами, сами… У отца сам знаешь какое давление, да и я не вечная… Отец сильно сдал, еле по квартире ходит. Вот и опять говорим ему с Катенькой, что она домой вернулась, он всё удивляется, что ты не приезжаешь… Не знаю, что у вас там произошло, но то, что она квартиру снимает, тебе чести не делает. Как ты это позволяешь?.. Не ожидала такого от тебя.
Рука крепко сжала телефон, так, что, казалось, сейчас раздавит его.
- Я всё объясню вам, Елена Александровна. И Валерию Сергеичу объясню. У Кати всё будет хорошо.
- Вот-вот, три года уже твердишь, как заведённый, - «у Кати всё будет хорошо»… Я уж было и поверила тебе, да не тут-то было. Ладно, Андрюша, мне некогда, блины горят… Делай что хочешь, но знай - Катю мы в обиду не дадим.
Он не успел ничего ответить - в трубке раздались короткие гудки. Он представил себе, как она вытирает натруженные руки о фартук и подходит к плите, встревоженно оглядываясь на мужа.
И вот это тоже. Её мать права - он причиняет боль и им.
Он приоткрыл дверь машины, поднял голову к её окнам. Дождь заливал ему лицо.
Он снова придвинулся к рулю, захлопнул дверь и завёл двигатель. Надо немедленно покончить с тем, что должно было закончиться ещё вчера, ещё неделю назад. С тем, чего никогда не должно было произойти. С тем, что отрезало ему все пути. И когда он покончит с этим, он подумает, как найти способ вернуться на свою дорогу.
***
Он, конечно, мог ничего и не говорить ей. Несколько раз с ней уже было такое - когда мужчины, не удовлетворившись теми способами разрядки, которые она им предлагала, и устав добиваться её, уходили. Уходили молча, постепенно исчезая из её жизни. Она, конечно, не допускала мысли, что сейчас, когда она отдала мужчине всю себя, подарила ему свою близость, может опять случиться такое, но постоянно держала это в голове, особенно в последнее время, когда его глаза говорили ей всё без слов.
Но он сказал, что приедет вечером, и она знала, что так и будет. Ведь он никогда не лгал ей. Не отводил глаза, не мямлил, как другие. Если ему что-то не нравилось, говорил об этом прямо, спокойно глядя в глаза. А если думал о чём-то, что не касалось её, а если не врать и не прикрываться туманными фразами - думал о своей жене, то просто молчал и взглядом приказывал и ей молчать, и не оскорблял себя, опять же как другие, болезненными обсуждениями этой темы, рождёнными задетым самолюбием.
И теперь, ожидая его приезда и ощущая, как какое-то тяжёлое, неприятное предчувствие нарастает в ней, она не могла точно сказать, чего она хочет больше - чтобы он откровенно рассказал ей обо всём и она попыталась бы вернуть его, или не рвать себе сердце этим разговором, после которого уже трудно будет снова подняться.
И когда он всё-таки пришёл, весь вид её умолял его молчать. Говорить о чём угодно, делать что угодно, даже уйти сейчас, не остаться сегодня с ней - только не произносить тех слов, которые означали бы крушение всех её надежд.
Она ведь была так уверена в себе. Ей казалось - сделай он этот вожделенный шаг к ней, и она больше не отпустит его, своей близостью будет удерживать его рядом с собой. Но теперь всё чаще вспоминала его слова о краткосрочности подобного безумства и понимала, что он оказался прав.
- Вот видишь, я оказался прав, - с мягкой улыбкой сказал он, отстраняя её от себя, когда она, желая отвлечь его многословными жалобами на настойчивое внимание своего коллеги, над которым они так часто смеялись раньше, порывисто обняла его в прихожей, крепко обхватив руками и прижимаясь щекой к его плечу.
Она испуганно посмотрела на него, вздрогнув от этого неожиданного эха её мыслей, но он ведь улыбался и на её лице в ответ невольно тоже появилась неуверенная улыбка.
- Я не нужен тебе, Анюта… Рядом с тобой должен быть другой мужчина. - Его руки окончательно опустились вниз, и теперь они просто стояли друг напротив друга. С лица её исчезла улыбка, оно ожесточилось.
- Ничего не хочу слушать, - резко сказала она. - Чушь.
- Согласен, - устало проговорил он и, оглядевшись, прошёл в комнату, не снимая куртки. Она шла за ним и, когда он сел на край кресла, встала перед ним. Он поднял на неё глаза. Она так боялась этих глаз в последнее время, что машинально отвела от них свой взгляд. Но на этот раз, чувствуя, что не удастся заставить его молчать, невольно снова посмотрела на него.
- Да, это чушь или, по крайней мере, сейчас действительно кажется тебе такой, - сказал он. - Но когда я говорил тебе правду, ты тоже называла её чушью. Ты помнишь?
Она молчала, сжав губы.
- Я знаю, всё, что бы я ни сказал тебе сейчас, не будет порядочным до конца, но у меня нет другого выхода. Я вынужден говорить тебе всё это…
- Почему? - быстро спросила она, и в глазах её блеснуло что-то.
Он помедлил немного, но потом, всё так же прямо глядя на неё, произнёс просто:
- Потому что я не люблю тебя.
Она на секунду прикрыла глаза, но тут же открыла их вновь, и он увидел, что блестели они не от слёз.
- Я тебе уже говорила - это не имеет значения. Ведь Я люблю тебя, - настойчиво, словно пытаясь убедить и себя саму, сказала она.
Он медленно покачал головой.
- Это не так, я тебе говорил с самого начала, и ты уже сама понимаешь это. А даже если бы это было правдой и ты на самом деле любила бы меня, этого бы всегда было мало. Тебе - в первую очередь. Особенно тебе.
- Я имела в виду другое, - упавшим голосом сказала она, в глубине души понимая, что это безнадёжно. - Это пока достаточно того, что я люблю тебя. Со временем и ты…
- Нет, Аня, - мягко, но решительно произнёс он. - Нет. И ты знаешь это.
Её лицо исказила вдруг какая-то смешанная гримаса боли и злости.
- Из-за твоей единственной, да? - прищурив глаза, процедила она, нарушая данное когда-то самой себе слово не говорить вслух об этом. - Так вот, запомни: не бывает единственных женщин, это кто-то обманул тебя…
- Может быть, и так, - спокойно сказал он, и ни один мускул не дрогнул на его лице. - Может быть, я один такой, не знаю. Да и я ведь оказался не святым, верно? Вряд ли именно ты можешь спорить с этим… Но это ничего не меняет. Я могу продолжать жить с тобой, могу найти другую, но и это ничего не изменит. Всё останется по-прежнему. Вот почему я говорил и говорю тебе, что тебе нужен другой мужчина.
Она смотрела на него в бессильном отчаянии и чувствовала, как злость и раздражение постепенно покидают её, и пустоту заполняют какие-то другие чувства, ещё не осознанные, ещё не определённые.
- Тогда почему ты… - И она умолкла многозначительно и усмехнулась, и в усмешке этой он увидел нечто, похожее на презрение.
- Зачем ты спрашиваешь? - Он пожал плечами, словно не замечая перемены в ней. - Зачем заставляешь меня говорить то, о чём потом пожалеешь? Ведь ты сама всё понимаешь… Всё, что я говорил тебе тогда, в ту ночь, и потом, всё было правдой от первого до последнего слова. Может быть, это дало тебе надежду… В любом случае я виноват перед тобой и не собираюсь отрицать этого. - Он поднялся с кресла, подошёл к ней и, протянув руку, попытался погладить её по щеке. Она резко увернулась и с вызовом посмотрела на него.
- Прости меня, Аня, - мягко сказал он. - Я знаю, ты сможешь забыть обо всём.
Она криво улыбнулась.
- Как можно забыть такой урок презрения? - Она покачала головой. - Нет, Андрей, никогда…
Он с некоторым изумлением посмотрел на неё.
- Как ты сказала? Урок - чего?
- Презрения, - повторила она. - Я не ненавижу, я презираю тебя! Рядом с такой женщиной, как я, ты мечтаешь о какой-то… Она крутит шашни за твоей спиной, а ты рассуждаешь о вечной любви. Да ты просто идиот, и мне жаль тебя.
Он смотрел на неё и чувствовал, как между ними всё быстрее с каждой секундой вырастает ледяная стена и скоро уже ничто не будет в силах разбить этот лёд. Холод словно сковал его сердце.
- Мы чужие, - хрипло проговорил он. - И всегда были чужими. Я как будто и не знал тебя никогда. Прощай.
Слёзы вернулись к ней, только когда за ним захлопнулась дверь. Она хотела побежать за ним, попросить прощения, сказать, что жалеет о том, что так грубо обидела его. Но она никуда не побежала и, опустившись на диван, долго ещё сидела неподвижно, прислушиваясь к тому, что происходит в её опустошённой и обманутой самой собою душе.
------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
И малина не такой уж и мерзавец 
Изначально не собирался он ничего такого творить... Андрюша своим поведением спровоцировал его задуматься о ЭТОЙ женщине, а тут ещё и у беседочки оказался 
Захотелось такого же 
И честно говоря, после прочитаного, я совсем не уверена, что они смогут быть снова вместе, переступив через все поступки Андрея. Даже не знаю, хочу ли этого. Не представляю КАК ты разрулишь это и оставишь их вместе, не ломая Катьку....
ВОСХИЩАЮСЬ!!! 
И ведь хватает совести что-то Елене Санне объяснять и просить о чем то.
