|
16/30
Они стояли в прихожей друг напротив друга.
- Куда ты едешь? – спросила Аня.
- По делам. Ты ведь знаешь, скоро у нас выход коллекции, показ… Я приеду вечером, - сказал Андрей. - Ты будешь дома?
- Конечно, буду, зачем ты спрашиваешь?.. Я буду ждать…
Он как будто в замешательстве смотрел на неё некоторое время, но, так ничего и не сказав, со вздохом сожаления протянул руку и погладил её по щеке.
…Она постояла немного, глядя на закрывшуюся за ним дверь, потом медленно вошла в комнату, легла на диван и уткнулась лицом в подушку. Тревожное чувство не отпускало её.
Он как-то странно смотрел на неё в последнее время. Если бы она не была настроена на победу, не допуская и мысли о том, что он может повернуть назад, она бы сочла выражение в его глазах жалостью к ней из-за скоро расставания. Но она не могла позволить себе так прочитать его взгляд, потому что с самого начала внушила себе уверенность, что он не сможет так поступить с ней.
Она открыла в нём много нового. Собственно, это и не было открытием, просто она поняла, что, как бы ни изменился он со времени их знакомства в эмоциональном и личном плане, к ней это не имело никакого отношения и с ней он будет вести себя так же, как было с самого начала. Просто резкие перемены в настроении немного сгладились, просто слова, которые раньше сразу слетали с губ, теперь иногда обдумывались и не произносились, лишь прочитываясь в глазах. Но какое это имело значение? Конечно, он не мог постоянно находиться в острой стадии своих переживаний, когда-то это должно было перейти в вялотекущую форму. Но она-то надеялась, что он избавится от этого вовсе, надеялась, что, успокоившись и отогревшись, он станет другим. Надеялась, что ей удастся, как когда-то той, другой, гармонично заполнить все его пустоты и изгибы, как легко и естественно смыкаются части детского конструктора.
Но части никак не хотели смыкаться, они пытались со скрипом войти друг в друга, но, заведомо имея разные формы, неминуемо распадались, всё так же оставаясь отдельными частями.
Окончательно она поняла это, когда он недвусмысленно объяснил ей, что она никогда не сможет отвечать на его звонки и вообще каким-либо образом проявлять себя в его внешней, не касающейся их отношений, жизни. Когда она спросила его: «Как ты это себе представляешь?», он спокойно посмотрел на неё и ответил вопросом на вопрос: «А как ты себе представляешь иное?». При этом он смотрел на неё в упор, как будто действительно ожидал ответа, и она почувствовала, что если ответит ему, следующим его шагом будет правда о его отношении к ней и его уход. И она испугалась этого и промолчала.
Вообще, всё шло не так, как она предполагала. Все мужчины, которым она нравилась и с которыми она встречалась раньше, искали её расположения и выказывали готовность предупредить и исполнить любое её желание. Здесь же онА была вынуждена постоянно наблюдать, угадывать и высчитывать, и если поначалу это щекотало нервы, будило воображение и волновало, то со временем стало раздражать и вызывать чувство протеста. К тому же она обнаружила в его лице, движениях, фигуре, которые когда-то так поразили её своим совершенством, несколько неприятных для неё черт, что было неизбежно в ежедневном общении с живым человеком, но, признавая это, она ничего не могла с собой поделать и иногда с болезненной досадой вглядывалась в очертания его губ, которые в некоторые моменты напоминали ей выражение губ нелюбимого ею отца, или, стоя за его спиной, машинально клала руки ему на плечи, выпрямляя их, когда он сутулился, сидя за столом. И с каждым днём она всё яснее понимала, что, как бы красив он ни был в остальное время и как бы ни замирало её сердце в те минуты, когда он обнимал и целовал её, эти неприятные открытия уже никуда не исчезнут и навсегда останутся в её восприятии, наверняка только усилившись со временем.
Всё это заставило несколько охладиться её пыл, и она уже не так болезненно реагировала на его становившиеся всё более частыми отлучки и ночёвки в собственной квартире. Она была растеряна и подавлена сознанием того, что совершила ошибку, и тем сильнее стало её желание настоять на своём и убедить себя и его в том, что это не так.
Но у неё ничего не получалось. Она видела, что он отдаляется от неё всё больше и больше, и, пытаясь ухватиться и остановить его, только хватала руками воздух. И это злило и унижало её, и она всё никак не могла признаться себе в том, что вся её связь с ним от начала до конца была унижением. Она была для него временным пристанищем, перевалочным пунктом, колодцем на некоем длинном тяжёлом пути. Сперва он проходил мимо колодца, огибал его окольными путями, закрывал глаза, когда видел его, но колодец всё чаще возникал на его пути и манил всеми прелестями желанного отдыха. И он, в минуту слабости отчаявшись дойти до конечной цели своего пути, а может быть, и спасая эту цель от самого себя, всё же приник к этому источнику и утолил свою жажду. Но, как бы ни был соблазнителен этот колодец, как бы ни была свежа и прохладна вода в нём, он всё же имел дно и был вычерпан им до дна. И пополнить его ей было нечем – ведь целью на его пути был какой-то сладкий, таинственный, тягучий напиток, а у неё не было ничего, кроме пресной воды.
Да, это было унизительно. И только сознание того, что сам он не осмелится признать это и этим признанием оскорбить её ещё больше, давало ей надежду на то, что он всё же смирится и будет утолять свою жажду тем, что она давала ему, не мечтая о чём-то более изысканном и непонятном для неё.
***
Все несколько часов перелёта Катя сидела неподвижно и безучастно смотрела в иллюминатор. И всё это время Роман сидел рядом с ней и с жалостью смотрел на неё. А что он мог поделать? Он сам был виноват в том, что случилось с ней, и теперь ничем не мог помочь ей.
Как ни странно, главным его чувством сейчас была злость на Андрея. Что он возомнил о себе, кто он такой, чтобы так поступать с ней? Да знает ли он вообще, как мучается она сейчас, пока он развлекается с его, Романа, никчемной сестрицей?..
Его руки сжимались в кулаки в бессильной злобе. Когда прошли первые страшные часы после того, как он проводил её до лифта в гостинице, когда ему всё же удалось взять себя в руки и утишить боль в своём сердце, он понял, что даже если бы он и не пытался оправдать себя, факт всё равно оставался фактом и рано или поздно она узнала бы об этом. И эта ситуация сейчас бесила его: вместо того, чтобы сделать её своей и наслаждаться мучениями Андрея, он вынужден смотреть, как она медленно умирает из-за измены, а этот самый Андрей сидит в эту минуту у телевизора с газетой, заботливо поданной ему любящей женщиной! И ведь он даже не уверен теперь, взволнует ли хоть сколько-нибудь этого сибарита близость его жены с другим...
И он всё чаще ловил себя на том, что холодная злая расчётливость его планов уступает место обычному человеческому сочувствию и настоящей, искренней, естественной нежности. И это одновременно и пугало, и успокаивало его. Впервые за долгое-долгое время, уже начинавшее казаться ему вечностью, он вдруг обрёл покой в душе, почувствовал себя способным вновь испытывать обычные человеческие чувства. Только чувства эти теперь были возведены в какую-то высокую и не известную ему до этого степень.
Стюардесса предлагала ей воды, чего-нибудь поесть – она отказалась. Он пытался подбодрить её, отвлечь какими-то шутками, рассказами – она почти не реагировала. Поникшие плечи, бледное лицо, на котором остались одни глаза, а в них даже не боль – пустота… Из неё словно вытряхнули душу, и весь вид её словно взывал к миру: за что?.. Нет, такие, как Жданов, не заслуживают таких, как она. И кто мог заслужить её? Он не знал… И если ещё недавно с озлобленной самонадеянностью он говорил себе, что достоин такой женщины, то теперь готов был признать растерянно, что ошибался.
Он привыкал к этим своим новым чувства, он прислушивался к себе. Никогда ещё ему не хотелось дотронуться до руки женщины просто так, чтобы поддержать её; никогда и ни на кого ещё не смотрел он с такой нежностью; никогда и никому ещё не хотелось ему сказать тех слов, что сейчас вот-вот готовы были сорваться с его губ. И никогда и никого, включая ещё недавно и её саму, ему не хотелось утешать и защищать – и в первую очередь от самого себя.
Ему так хотелось, чтобы она выговорилась, избавилась от той боли, которая съедала её изнутри… Выплеснула ему свои чувства, эмоции, пусть бы даже заплакала или закричала, - он бы принял в себя всё это, освободив её хотя бы от толики страданий. Но она закрылась от него и от мира, как слой за слоем закрываются сшиваемые неумелым хирургом ткани, пряча в тёмной глубине тела ещё недавно алеющую на свету рану, и он не знал теперь, кто или что заставит её открыть эту рану снова, чтобы залечить её.
Молча шла она рядом с ним по стеклянному проходу в аэропорту, и он мучительно придумывал, что бы сказать ей такое, что убедило бы её остаться с ним. Он увёз бы её куда-нибудь подальше от людских глаз, от машин, от города, он сумел бы найти способ успокоить её… Сам ушёл бы и не тревожил, но был бы рядом готовым прийти на помощь в любую секунду. Он не представлял себе, как сейчас посадит её в такси или, даже поехав с ней, будет беспомощно смотреть, как она выходит из машины у своего дома и остаётся совсем, совсем одна.
Но он не успел ничего сказать ей. Как только они вышли из дверей здания аэропорта, солнце, такое внезапное после нескольких часов в салоне самолёта, такое неожиданное в это время года солнце ослепило им глаза, и Катя невольно замедлила шаг, привыкая к свету своими близорукими глазами, и вдруг остановилась, замерла на месте, испуганно глядя куда-то… И потом повернула к нему побелевшее лицо. Он проследил за её взглядом, и внутри у него всё перевернулось: среди скопления машин на стоянке, у распахнутой двери своей машины, стоял, напряжённо вглядываясь в толпу выходящих из здания людей, Андрей Жданов.
Роман медленно, чтобы не спугнуть Катю, перевёл на неё глаза. Она прошептала словно онемевшими губами:
- Рома… я не могу… помоги мне… уехать… пожалуйста…
Он мягко, но решительно взял её за руку и повёл в другую сторону, к стоянке такси. Она шла нетвёрдыми шагами, и её рука безвольно лежала в его руке.
Как только они подошли поближе, к нему сразу же подскочил таксист, на ломаном русском языке предлагая свои услуги. Не слушая его, он кивнул ему нетерпеливо, подвёл её к такси и открыл дверь. Когда таксист обежал свою машину и юркнул за руль, Катя уже сидела в салоне. Губы её дрожали, она смотрела прямо перед собой. Роман достал из кармана первую попавшуюся купюру и, перегнувшись через Катю, протянул деньги таксисту. Тот, изумившись, удовлетворённо цокнул языком и повернул ключ зажигания. Роман быстро наклонился, шепнул что-то Кате на ухо и захлопнул дверь. Немного постоял неподвижно, провожая взглядом выезжающую со стоянки машину. Потом обернулся и посмотрел туда, где недавно стоял Андрей. Не увидев его, он медленно тронулся со стоянки, и вдруг Андрей вырос прямо перед ним, как из-под земли. Он едва не сбил его; видимо, он видел, как Катя садилась в машину и вбежал на стоянку с другой стороны.
- Что ты сделал с ней? – задыхаясь от ярости, проговорил Андрей. – Почему она уехала? – И, шагнув к нему, он схватил его за воротник рубашки, так, что от него отлетела пуговица, и с силой рванул на себя.
На лице Романа не дрогнул ни один мускул, только уголки рта опустились вниз и губы крепко сжались. Он бесстрашно смотрел в ставшие совсем чёрными глаза Андрея, и через несколько секунд тот невольно ослабил хватку.
- Что тЫ сделал с ней, - повторил Малиновский его слова, но сделав упор на слове «ты».
Андрей, словно ослепнув, моргнул несколько раз и выпустил воротник совсем. Роман отступил на шаг, распрямился.
- Ты рассказал ей… - тихо произнёс Андрей, словно был не в силах поверить в то, что говорит. – Ты поехал за ней и рассказал ей…
- А как ты думал? – усмехнулся Роман. – Неужели действительно думал, что она не узнает?
- Я убью тебя… - почти прохрипел Андрей, глядя на него исподлобья, и руки его снова сжались в кулаки. – Мразь, да ты ведь… ты уничтожил её…
Лицо Романа дёрнулось, словно его ужалили, и он снова шагнул вперёд, приблизившись к Андрею вплотную.
- Слушай, ты… - тихо, но угрожающе сказал он, стараясь говорить твёрдо, хоть у него тряслись губы. – Это не я, это ты уничтожил её, понял? И запомни это… на всю жизнь… И если ты ещё раз причинишь ей зло, будешь иметь дело со мной. И уж я не пожалею тебя, будь уверен… И это тоже запомни. – И вдруг он выдохнул свободно, и быстро отстранился от него, и уже через секунду смотрел на него безмятежным, ничего не выражающим взглядом своих светлых глаз.
- Да ты понимаешь, что говоришь? – вдруг насмешливо проговорил Андрей, и плечи его тоже распрямились. – Кто ты вообще такой, чтобы говорить это?
- Я люблю её…
Андрей изумлённо вскинул на него глаза, словно не расслышав.
- Что? Что ты сказал, повтори…
- Я люблю её, - просто и спокойно повторил Малиновский.
Напряжённо хмуря брови, словно силясь поверить в услышанное, Андрей всматривался в его лицо.
- Ты – любишь – Катю? МОЮ Катю? – с какой-то кривой, болезненной улыбкой произнёс он.– А она? Она…
- А она любит тебя, - так же спокойно, как будто не замечая его волнения, сказал Роман. – И всегда любила. Она ведь всегда была загадкой, ты помнишь это…
Андрей пристально смотрел на него. В его словах не было подтекста, это была простая констатация факта. А ведь он, Андрей, сделал всё, чтобы отвлечь его внимание, чтобы лишить подпитки его болезненные устремления… А этот новый, неизвестный Малиновский, вместо того, чтобы махнуть на всё рукой, поняв, что больше не перед кем метать бисер, взял да и влюбился в его жену, в его Катю… Да ещё и стоит перед ним и спокойно признаёт, что о взаимности не может быть и речи. Да что же случилось с ним, чтО так изменило его?.. В любом случае, он сказал ему то, что было для него важнее всего на свете, и он верил ему.
- Рома… - мягко сказал Андрей. – Ты знаешь слишком мало, чтобы осуждать меня. Я не знаю, смогу ли оправдаться перед Катей... Но я уверен - мы опять будем вместе, и у неё всё будет хорошо...
- А моя сестра? – внезапно перебил его Малиновский, и в глазах его снова появился какой-то нездоровый блеск. – У неё тоже всё будет хорошо? Или ты собираешься чередовать их по дням недели?
Андрей вздрогнул, но сдержался и взял себя в руки. Теперь, когда он знает самое главное, ему не страшны никакие обвинения. А Роман… конечно, трудно ожидать от него, что он так и будет оставаться спокойным, как пару минут назад, во время своих признаний… А ему самому надо сохранить силы, во что бы то ни стало сохранить силы… для неё.
- Обещаю тебе – я сделаю всё, чтобы Аня не страдала, - сказал он. – А теперь… теперь я поеду, и ты езжай тоже. К себе домой, - многозначительно добавил он.
Малиновский раздражённо повёл плечами.
- Сам разберусь, куда мне ехать…
- А мы разве не разобрались? – Андрей снова пристально посмотрел на него.
Роман отвёл глаза.
- Даже больше, чем нужно…
- Не жалей… - Андрей осёкся, чуть не произнеся слово «дружище». – Не жалей ни о чём. Ты всё сделал правильно. – И, не дожидаясь, пока тот что-нибудь ответит ему, развернулся и пошёл прочь со стоянки.
Роман обессиленно оглянулся в поисках опоры и прислонился к стоявшей рядом машине такси. Кругом суетились и шумели люди, въезжали и выезжали машины, но он не замечал этого, задумчиво вглядываясь в пустоту.
-------------------------------------------------------------------------
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
.
Ну... За Катьку! 
