|
- 10 –
Бедная, бедная птица! Не остаться тебе на холме.
Когда Катя говорила Юлиане, что ей не работать больше в «Фэшн текстиль», она находилась больше под влиянием потрясения от случившегося, лишь наполовину, еще смутно сознавая необходимость какого-то решения. Но когда она пришла с этим к Андрею и он, едва выслушав ее, вынул из шкафчика пакет с игрушками и положил ей на колени, - сознание, что мучительное прошлое превратилось в еще более мучительное настоящее, пронзило ее с головы до ног. Защитная пленка времени, теплое дыхание примирения создали между прошлым и настоящим ложную завесу; она рухнула, стоило прояснить все до конца. Они больше не скрывают друг от друга, что любят, и нужно только принять решение – Катя поняла, что в тот день, когда целовала его, все почувствовала правильно.
Она пришла к Андрею после часа уединения на поляне возле здания фирмы, чуть выше по холму, со всех сторон скрытой деревьями. Часто, говоря, что уходит обедать, она уходила сюда; именно здесь она прочла письмо Андрея; именно здесь сейчас решилась…
- Андрей Палыч, вы сами понимаете, что мне нужно уйти. Я сделала все, что хотела, вы твердо стоите на ногах. И вы всегда можете попросить у меня совета, я помогу. Но теперь, пожалуйста, отпустите меня…
Он сидел за своим столом и задумчиво посмотрел на нее. Он был готов. Да, на этот раз она не станет терпеть неопределенности и запускать болезнь.
- Кать, все это было бы хорошо, если бы было несерьезно. Так, увлечение, с глаз долой… Но я не смогу забыть тебя, вот в чем дело. А самое главное – ты тоже… Я чувствую себя совершенно чужим с Кирой и от этого чувствую себя негодяем. Ты понимаешь почему… я сам заново привязал ее к себе. Я всегда брал от нее, но не давал ничего взамен. А она на самом деле помогла мне.
- Да, понимаю.
- Что ты понимаешь?.. – Он вдруг встал, подошел к одному из шкафчиков и, открыв его, вытащил мятый пакет. Поднялся, подошел к ней, сидевшей поодаль от стола, почти в центре солнечного круга, и положил пакет ей на колени.
- Вот, я сохранил это, надеялся когда-нибудь отдать тебе. Это принадлежит тебе, пожалуйста, не отказывайся…
Она долго молчала, и, вернувшись за свой стол, он не прерывал этого молчания. Но когда наконец она подняла глаза, воспользовался этим и заговорил, боясь, что она оборвет его.
- Я не договорил, Кать. Для меня больно причинить боль Кире, но еще больнее причинить боль – тебе. Поэтому… - Он поднялся, одернул пуловер и подбадривающе слегка улыбнулся. Задержал на ней взгляд… и выражение его лица переменилось. Даже бледность ушла, и улыбнулся он уже другой, уверенной улыбкой… - Поэтому я сейчас, как и собирался, поеду на встречу со страховщиком и привезу тебе чего-нибудь… чего ты хочешь, Катюш? Я даже не знаю, что ты любишь. Винограда? А может, яблок? Давай я привезу тебе зеленых яблок, целый килограмм…
Он вышел из-за стола и, опустившись перед ней на корточки, продолжал улыбаться.
– Ну, что ты? Выше нос. Держись, Кать!
Она молчала. Почему он свел этот важный, первый откровенный разговор между ними к каким-то яблокам? Но мысленно, вслед за ним, повторив его слова о яблоках, она невольно улыбнулась.
- Вот и хорошо, - с облегчением произнес он и, поднявшись, пошел за свой стол, чтобы взять портфель. Она успела увидеть, как горестная решительная складка перерезала уголок его рта… У него слишком выразительное лицо. Чувствуя, как обрывается все внутри, но не чувствуя ни губ своих, ни голоса, она тихо сказала:
- Андрей. Подожди.
Стоя уже за столом вполоборота и собирая портфель, он обернулся с той же беспечной улыбкой. Но она уже не могла обмануть ее.
- Я знаю, куда ты идешь… Я прошу тебя… ради меня… не надо. Мы не сможем простить себе, и забыть, и… в общем, я не хочу.
Змейка отчаяния, которую она приняла за улыбку, дрогнула-скользнула в последний раз и уползла домой, в складку, породившую ее. И лицо окаменело.
- Я люблю тебя, а не ее. Я тебе уже говорил: мне наплевать на себя, но на тебя – нет. И я не позволю тебе ломать свою жизнь из-за того, что я когда-то оказался слабым…
Катя порывисто встала. Завалившись набок, пакет соскользнул на пол.
- Это была не слабость, а… Вы нуждались в поддержке, по моей вине, и Кира дала вам ее. И нельзя сейчас из-за нас ломать жизнь ЕЙ. – Она представила себе лицо Киры, отшатнувшееся, как от удара, и сама побледнела. – Вы поступите с ней так, как хотели, чтобы поступили с вами, когда я уехала. Но она ведь не хочет!.. И я не смогу… я все равно не смогу… быть… счастливой…
- Ты думаешь, она – счастлива? – холодно сузились его глаза. – Если бы ты знала… Ей сейчас еще хуже, чем было мне тогда…
- Ее счастье в несчастье, пусть так, - перебила она его. – И разве так не бывает? В любом случае так нельзя поступать. Она живой человек, такой же, как мы… с тобой… - и, еще раз повторив: - нет, я не хочу, - она снова опустилась на стул и закрыла лицо руками.
- Я так и знал, - кивнул он и вдруг, нащупав и собрав в ладонь лежащий под рукой возле портфеля лист бумаги, с яростью скомкал его. Подняв голову, Катя следила за его пальцами, сминающими бумагу, словно это было что-то живое, враждебное, - сам оставаясь относительно спокойным, он концентрировал ярость в этой взбунтовавшейся, бушевавшей ладони. А его темные, проникновенные лаза, оттененные ресницами, не отрывались от нее.
- Мы любим друг друга, но не сможем быть счастливыми. Отлично! Мышеловка во всей своей классической простоте.
Он моргнул, как будто от рези в глазах, снял очки и бросил их на стол.
- Ты не уйдешь. Работа в этой фирме предоставляет тебе возможности, которых ты никогда не получишь у Юлианы. А ты и не таких возможностей заслуживаешь.
- Но я не могу здесь оставаться, неужели ты сам не видишь, Андрей!..
- Вижу. И понимаю, может быть, даже больше, чем ты. Я обещал тебе, что это не повторится, но я не могу быть уверенным в этом, пока я здесь. Я вообще не ручаюсь за себя, пока ты рядом.
Он перехватил ее мгновенный машинальный недоверчивый взгляд и усмехнулся.
- Ты все еще сомневаешься? Думаешь, продолжаю надеяться, что ты перепишешь доверенность?
И оба глубоко вздохнули, так дико это звучало - сейчас.
- Нет… не сомневаюсь, - сказала Катя и, отвернувшись, подумала то же, о чем думала на поляне: может быть, она и не признавалась себе так долго, чтобы можно было прийти сюда.
- Роман Дмитрич – хороший бизнесмен и руководитель, Катя. Все это время я не давал ему развернуться, и он уже начинал прокисать. Теперь… теперь у него будет возможность.
- О чем ты говоришь… Андрей?
- Я сам уйду. Уйду из «Фэшн текстиль» и уеду, не только из Москвы, из России. Ты знаешь, в Германии мне предложили хорошие условия, и ни Полянский, ни я не уверены до конца, что это была шутка. – И, словно для того, чтоб смягчить противовесом эти слова, он улыбнулся…
Потом, дома, она вспоминала этот разговор, прошептывала в тишине комнаты каждое слово, свое и его, - маленький хриплоголосый ангел в ночи, - гладя взглядом пустоту перед глазами. Вспоминала, как протестовала, как вскочила и, успокаивая ее, он положил ей руки на плечи и силой усадил, а потом опять сел на корточки и что-то говорил, доказывал, просил… В конце концов они договорились подождать, этакая нейтральная полоса времени, ничья, замороженная, отчужденная всем и всеми. Это время нужно для того, чтобы привыкнуть к тому, что они услышали друг от друга, и к тому, что в один из этих выходов придется выйти. Набраться сил, чтобы переубедить друг друга и доказать, что найденный каждым выход – самый верный…
- Да что же это ты делаешь? – мягко, только потому, что по-другому не умела, упрекала мама, обескураженная ее признанием. – Мишу сама прогнала, а Андрею невесту прогнать не разрешаешь. И теперь что – запрешься в четырех стенах, всю жизнь как в монастыре проживешь?
…Пусть, пусть как в монастыре. Но я буду знать, что ни на кого не наступила. Я уже слишком хорошо знаю, что бывает, когда пытаешься через кого-то переступить: нога срывается, потому что нельзя сделать шаг больше одного шага… Нельзя сразу очутиться в желаемом. Нужно дойти. Это хорошо, когда дорога только твоя и никем не занята, а если там, куда поставишь ногу, кто-то есть – дорога будет испещрена следами… И если обернешься назад – вперед идти будет уже трудно, невозможно!
Для тебя, Пушкарева, точно. Ты же, как выяснилось, открыла новый способ оглядываться назад – конструктивный… Андрей, впрочем, открыл его немного раньше. Так что смирись. Прими свою, и только свою отдельную дорожку…
***
Александра Юрьевича, то есть Санечку, тоже все тянуло оглянуться.
Ему (то есть «Зималетто») были нужны деньги!
Все последние дни они уже не боялся фотографии на столе, смотрел на нее все чаще и даже репетировал – голосом, выражением лица, осанкой. На репетициях все выходило ладно, красиво, исполненным достоинства и чувства восторжествовавшей справедливости. О том, что по факту, при реальной встрече, глаза в глаза, все будет не совсем так, он догадывался и даже был уверен, но старался не думать. Это было требованием номер один: даже не допускать иного.
Итак, он вынул свою старую-старую «симку» и вставил ее в телефон. Запись казались седыми, присыпанными пылью. Он даже невольно провел пальцем по дисплею, но ничего не изменилось.
Почти без надежды набрал он Тонин номер. Ведь его собственная старая «симка» лежала мертвой почти все это время. Почему бы ей не умертвить свою? Но она не умертвила.
- Хорошо, Саш, приезжай. На «Бауманскую». Я одна.
Несколько растерявшись от такой простоты и от будничности, с которой прозвучало это название, вызвавшее сразу множество самых разных воспоминаний, он сказал:
- Может… я думал, мы встретимся на нашем месте?
- Зачем, если ты можешь приехать? А мне неудобно сейчас выходить из дома, я занята. Но если ты настаиваешь…
- Нет. Нет, конечно, - недовольный собой, пробормотал он. И несколько минут понадобилось еще, чтобы осознать вот эти первые, те самые «непредвиденные обстоятельства»…
Перед отъездом из офиса он отдал еще несколько распоряжений Марине, буркнул что-то невразумительное сестре, которая встревоженными расспросами перегородила ему путь из приемной, и, чувствуя, как все больше разрежается воздух, как все труднее становится дышать, пока он задерживается, - покинул «Зималетто». Но сразу на «Бауманскую» не поехал, заехал еще в одно место и вышел из машины у дома, где жила Антонина до него и Суворина – в этом доме была ее собственная квартира, доставшаяся ей от отца, академика, - с небольшим продолговатым свертком в руке.
Когда Антонина, ничуть не изменившаяся, с тонкой косынкой на голове и в фартуке, приняла подарок и развернула плотную калечную бумагу, в ее руках оказалась ваза в форме амфоры – вытянутая, узкая, с двумя ушками-ручками почти у «горла».
- Не бог весть как оригинально, конечно, - сказал он. – Но я подумал – может, тебе будет приятно?
- Невероятно – улыбаясь, ответила она. – Я как раз занимаюсь уборкой своей коллекции.
И она пошла с амфорой по длинному-длинному коридору, странным образом напомнившему ему эту самую амфору, тем более, что у выхода, светлого и широкого проема в гостиную, которым заканчивался коридор, направо и налево симметрично располагались две комнатушки с маленькими нишами перед ними – когда-то, в доисторические времена, здесь жили горничные, или домработницы, Александр не был уверен… В одну из комнатушек, направо, и свернула Тоня, и он послушно вошел за нею.
Высокие потолки, убегающие словно в небо стены, увешанные кашпо, почти нет мебели - и целый лес ваз, вазочек, амфор, горшков, больших, размером с кадку, и миниатюрных, не более стакана. Все это богатство помещалось сейчас на полу.
- У тебя уже готовый музей… - сказал он, мучительно борясь с желанием отереть взмокший лоб – порочному и циничному чудовищу, каким он хотел видеть себя, нелегко давалось неминуемое превращение в Санечку. В принципе, он покорно принимал это превращение, только бы не выдавать себя так явно.
А Антонина была совершенно спокойна и ни в кого превращать его не собиралась… Никаких чудовищ она в нем не знала.
- Да, - ответила она. – Сама уже давно не покупаю, но все дарят и дарят. – И, невольно крутнув в руках его амфору, она улыбнулась.
- Ну, прости, если уже не нужно. Я не знал…
- Конечно, не знал. И не надо извиняться. Спасибо, Сань…
- Жарко здесь, - вдруг сказал он. – Может, проветрить?
- Конечно, - и, подойдя к окну, она распахнула настежь одну створку.
- А Игорь? Он не придет? – спросил он.
- Нет. Я не просто заехала, я живу здесь. Естественно, одна.
- Живешь… Если позволишь, я все-таки сниму пиджак.
Она спохватилась об обязанностях хозяйки, расчистила кресло, тоже занятое цветочной посудой, придвинула к нему…
- Давай чаю выпьем? Или кофе? Или?..
- Нет… нет, ничего не нужно, - со страданием подумав, что с ним будет после одного только горячего глотка и как он будет выглядеть, отказался он. Опустившись в кресло, собрался с мыслями, пока она с губкой в руках продолжила уборку. Бережно, не спеша отирала губкой каждый изгиб, каждую бороздку лепнины на вазе.
- Как же так? – осмелился он. – Я думал, у вас идеальная семья? Вас одних, по-моему, не в чем было упрекнуть…
- Ты же понимаешь, что это видимость, - не прерывая своего занятия, лишь поправив косынку, откликнулась Тоня. Она сидела на корточках боком к нему, и выбившееся из-под халата колено блестело гладкой натянувшейся кожей. – К тому же Игорь тоже любил говорить об идеалах, а это всегда признак преувеличения – или того, что есть что-то еще помимо идеальных минут, но что очень хотят скрыть от самих себя. Это «что-то» перевесило, наш брак не сложился.
- Перевесило… Давно?
- Нет, - и от того, что ответила она походя, легко, напряжение еще больше усилилось… Она ловко переместилась к следующей вазе. В огромных безобразных перчатках ее руки казались хрупкими, чего раньше он о них не замечал. – Как только узнала, что та, давняя история с тобой была плодом его ошибки.
- Его умышленной ошибки, его вымысла, ты хочешь сказать, - осипшим голосом прокомментировал он.
- Да, конечно. – Она мельком посмотрела на него и усмехнулась уголком губ. – Он оказался совсем не таким идеальным, каким виделся мне в отличие от… от других мужчин.
- Любят и не идеальных. – Он почему-то обиделся вместо того, чтоб обрадоваться… как же торжество справедливости? разве не это было главным? Но в эту минуту он позабыл о нем.
- Любят – да. – Ее лицо стало жестким. Она все еще не прощает себе, что ее любят больше, чем она умеет любить. Ну, или думает, что больше. Или думает, что не умеет… Александр давно перестал копаться в этом. Главное было налицо: она поняла, что ошиблась! И из-за чего! Что было «последней каплей»! То же, что было и отправной точкой когда-то, то, из-за чего она ушла от него! Колечко замкнулось… Ему бы порадоваться, позлорадствовать, а бо-ольно…
Новогодний вечер 1999-го. Впереди новый, 2000-й, еще не новое тысячелетие, но уже репетиция. Пахнет хвоей, мандаринами, дымом взрывающихся тут и там петард, – всем тем, что не только принято считать, но, самое смешное, действительно является признаками приближающегося Нового года. Александр Юрьевич впервые узнает о существовании маленького человечка - своего подчиненного, работника секретариата, на которого столько раз смотрел, не видя. Антонина признается, что эта плюгавая собачонка, «Игорь Суворин», ухаживает за ней. Александр Юрьич морщит лоб и раз за разом повторяет имя и фамилию, досадуя на то, что ему приходится их запоминать. Ему даже стыдно за Тоню: какая любовь, какие чувства, когда он уже стоит на пороге кабинета замминистра! Его собственный замминистра, Сопельников, шеф, ясно сказал: мне тебя, Александр Юрьевич, терять дико не хочется, но я желаю тебе добра, мой мальчик, так что в путь, а я помогу чем могу… Второй зам, на место которого прочат «мальчика», старый Кудряшов по кличке Кудряш, песок сыплется, уже слышит звон прощальных фанфар… А табличка – черным по золоту, совсем как в «Зималетто», только наоборот! – должна скоро сменить буквы на комбинацию «Воропаев Александр Юрьевич»… Александр-то и ждал терпеливо, когда вся эта новогодняя шутиха закончится, чтобы поскорее грядущее назначение ощутить. А тут – празднично-голые плечи Антонины, серебряная мишура в коричневых коротких кудрях и откровения о чаепитиях у «господина Желткова», тоже мне, купринщину развели, только браслетика гранатового не хватает, кипятился Александр Юрьевич!.. И не замечал пристально-печального взгляда будущей супруги и того, что все эти дни после своего признания она наблюдала за ним. Будь он более чуток, он повиновался бы ее настроению, но он и помыслить не мог, что может потерять ее, и смешно было относиться всерьез… Она ведь тоже, он считал, видела всю нелепость… Но, в конце концов, будь он более чуток, она бы не решала в те дни, что выбрать – глубоко зарытую любовь Александра или чуткость Суворина.
Ей она не казалась нелепой. И вскоре Александр об этом узнал. Нельзя мерить чужое чувство мерой своей любви, отношение к тебе – своим отношением, - главное правило, которое он вынес и применял потом ко всем и ко всему! Правда, несколько утрируя, заранее подозревая в людях плохое…
Вернувшись в министерство после рождественских каникул, он узнал очень интересную новость: курируя питерский сектор, он, оказывается, состоял в сговоре с замом мэра и депутатом Ленсовета, лоббируя расселение коммунальных квартир в определенном, интересующем всех троих районе. Тщетно он пытался добиться очной ставки хотя бы с одним из своих «подельников»: подробности внутренних расследований всегда держатся в глубочайшей тайне даже от самих фигурантов. Но кое-что, используя связи-деньги-угрозы, все-таки выяснил: Игорь Суворин дважды заставал его на приемах в конфиденциальных беседах с депутатом Хлябиным, а депутат медлил, не давал внятного объяснения этим беседам, вероятно, решая, какому из фронтов отдать предпочтение. За свою голову Хлябин в то время уже не боялся: он наконец сделал предложение итальянке, которой добивался несколько лет, и были все основания полагать, что она согласится. Так, сидя на чемоданах и мечтая о виноградниках и ящерицах, застывших на белых, нагретых солнцем стенах где-нибудь в долине недалеко от Тосканы, он не говорил ни да ни нет, - пока заммэра не заявил вдруг, что действительно кое о чем договаривался с Хлябиным. Фамилии Воропаева он так и не назвал, но отказ Хлябина от продления мандата и его поспешное, чуть ли не ночное, «прикрываясь плащом», бегство в Италию министерская комиссия сочла достаточным основанием поверить Суворину… В общем-то, Александр не удивлялся, за годы госслужбы он и не такое видал, иногда и сталинские «тройки» баловством казались, ни о какой логике и справедливости не было и речи. У таких расследований своя собственная логика; а вот дальше все уже было логично: комиссия подвергла молодого честолюбивого чиновника санкциям, он «завис» в своем секретарском кабинете на годы без малейшей перспективы - что и дало толчок неожиданной на первый взгляд мечте-идее завладеть первым креслом если не в министерстве, то в родительской компании… Но главная санкция его ждала впереди: суворинская логика сработала, и, обхватив крепко-крепко Санечку за шею, Тоня сказала, что недостойна его и уходит к тому, кто проще, кто охотнее дает ей свою любовь… Вот, собственно, и все – не считая того, что совсем недавно клевета раскрылась благодаря заехавшему в Россию и заговорившему за рюмкой чая бывшему депутату; не считая недавнего визита в «Зималетто» нынешнего «первого» у Сопельникова с извинениями и приглашением вернуться (и тут Александр не удивился, всегда так делалось), - ну и, как выяснилось парой минут назад, не считая ухода от Суворина Антонины…
- Что ты сейчас чувствуешь? – спокойно поинтересовалась она.
Он неопределенно хмыкнул, даже, кажется, что-то пробурчал, но ответить, конечно, не мог. Все смешалось, накрыло мутной волной и, главное, теперь совершенно непонятно было, какое место в этой волне, полной мусора и опилок, занимает цель его визита сюда… Ему вдруг стала очень неприятна мысль о том, о чем он решился просить Тоню. Тоня-изменница, Тоня-предательница, счастливая забывчивая Тоня превратилась опять в ту Тоню, которая когда-то жила здесь и коллекционировала вазочки, с которой он познакомился через своего приятеля, как и она, имевшего отношение к научным кругам. Только эта прошлая Тоня уже каким-то образом проделала круг проб, ошибок и их исправления, она помнила и строила свою жизнь согласно воспоминанию… Как просить ее о встрече с Сувориным? Как вообще говорить с ней о каких-то там деньгах?
Он засобирался. Немного растерянная, она пыталась остановить его. Зачем он приходил? Это ведь наверняка связано с той историей?
- Только косвенно, - ответил он, подумав: хорош бы он был, заяви ей о своей теории торжества справедливости и о том, что Суворин обязан заплатить за свои ошибки. А что, неплохо было бы. В каком-нибудь девятнадцатом веке он, оклеветанный, не просил бы нанесшего ему оскорбление чиновника-финансиста о жалкой протекции в банке, а потребовал бы напрямую денежной сатисфакции. Будь он посвободней натурой, поавантюрнее… Неужто несчастных трех миллионов долларов не стоит изящный кувырок его жизни в кювет?..
Избегая ее взгляда, не замечая робкого жеста – она, кажется, собиралась погладить его по лацкану пиджака?.. ну, он все равно за хрупкое запястье успел бы остановить ее, - он попрощался, пообещал звонить и ушел. Странно было, что он оказался не так чувствителен к ее близости, как скрывал от себя; странно, что его состояние больше напоминало опустошение. А может, и не странно. Столько всего! И воздуха по-прежнему не хватает. Должно быть, еще долго ему приходить в себя.
Он вошел в свой кабинет, и навстречу ему тут же поднялся Ветров, этой стремительностью, видимо, стараясь загладить очередную новость.
- Александр Юрьевич, Пушкарева звонила. Спрашивала, почему не отправили отчет. Напомню, мы задержали за неделю… Пришлось отправить, - выдохнул Ярослав.
Посмотрев на него, ищуще заглядывающего в глаза, Александр Юрьевич устало обошел его и упал в кресло.
- Похоже, мы летим в кювет, Ярослав, - задумчиво глядя в одну точку, сложил он руки домиком.
Попробовать все-таки обратиться к Суворину – лично, напрямую?.. Эта мысль дохнула на него сыростью и затхлостью преисподней, даже больше, чем “музей” Антонины…
Он искал смутного утешения у сестры, но на этот раз та нетерпеливо бросила ему: “Извини, не могу сейчас. Мы с Андреем и Иреной едем в боулинг”, - и, чмокнув в щеку, убежала… Глядя в зеркало на стене, он попытался состроить свою обычную гримасу – на первый раз (он надеялся, что только на первый раз) вообще ничего не вышло…
***
Кира выглядела ослепительно, пахла свежестью и счастьем. В ее наряде неуловимо присутствовали 20-е: черное прозрачное кружево, длинный белый жемчуг.
- Какая красивая пара! – совершенно искренне восхитилась Ирена.
Илья, одетый более свободно соответственно мероприятию, с учтивой улыбкой подтвердил, Андрей молча улыбнулся и поцеловал Киру в высоко зачесанные, благоухающие волосы. Все четверо прошли в клуб.
Когда мужчины отошли к дорожкам, Ирена поглядела им вслед:
- Вот уж не думала, что когда-нибудь вытащу Илью на что-то подобное. Он даже в тренажерный зал не ходит. Все-таки близкое знакомство с молодостью – это чудесно. Тонизирует.
- Ирена, но вы молоды. А старыми бывают и молодые.
- Да… - неопределенно ответила Ирена и пристально посмотрела на нее. Признаться, ее решимость поколебалась, когда она увидела сегодня особенно ясно, как Кира и Андрей подходят друг другу. Возможно…
Но, увидев сейчас, как легко расправилась с этой счастливой оболочкой привычно вспыхнувшая в глазах мольба о болеутоляющем, и посмотрев еще раз на спины мужчин (Илья вяло наклоняется, вяло посылает шар в пустоту, но явно не видя цели), она сняла с ручки стула сумку и вынула белый конверт.
- Это, конечно, не тот конверт, и письмо - не подлинник, - кладя конверт перед Кирой, сказала она. – Я сняла копию. Утешайтесь, Кира… если это вас утешит, конечно.
Кира вздрогнула и, не отрывая от нее взгляда, взяла в руки письмо.
- Когда-то эту фразу, слово в слово, сказала мне Пушкарева.
Ирена оставила это замечание без ответа. В следующую секунду Кире уже никакие комментарии были не нужны.
Я мог бы отдать тебе всю свою жизнь, она мне не нужна без тебя, мне безразлично, что со мной будет…
Последний раз редактировалось natally 16 май 2011, 10:15, всего редактировалось 1 раз.
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Наташенька, поправляйся!
Да уж, развалина, а не человек. А на улице - солнце, хороший такой, крепкий апрель... Эхх. Ну, отпуск хоть продлят из-за больничного, и то радость.
