|
- 12 –
Сказать, что осведомленность Павла Олеговича Жданова в подробностях истории с кредитом была совсем уж неслучайной, было бы неверным; но если принять во внимание, что некоторые случайности, поставленные на пути так вовремя, так услужливо, можно расценивать как знак судьбы, можно также утверждать, что Павел предопределенно узнал о том, что с недавних пор беспокоило его все больше. Надо было, чтобы он вдруг почувствовал себя обособленным, отстраненным от «больших дел» и принял приглашение мэрии Москвы на финал теннисного кубка; надо было, чтобы, тяжелый теперь на подъем, он не передумал, не поленился и, сев в самолет вместе с женой, прилетел в Москву. Он теперь много думал о «Зималетто», об Александре, о своем сыне и обо всем, что случилось, - и почти не удивился, когда Слава Баранов, президент инвестиционного банка «Ллойд Моррис», сидевший рядом с ним на трибуне для ВИП-персон, заговорил о том же. Но вот подробности Павла все же удивили. Александр произвел на Вячеслава Семеныча самое неблагоприятное впечатление, и понадобилось все теплое отношение Баранова к… Катерине Пушкаревой, чтобы «сделка» все же состоялась и «Зималетто» осталась на плаву. Да, Слава утверждал, что и Александр, и Пушкарева не скрыли от него положение дел в «Зималетто» - этот кредит решал вопрос жизнеспособности компании. До этого Павел, не любивший «горячки» с возрастом все интенсивней, предпочитал думать о рабочем характере проблем – попросту говоря, верить своему ставленнику, сыну Юры. А еще проще – выбору своему.
И в тот же день, наскоро попрощавшись с хозяевами мероприятия и парой-тройкой крупных величин, с которыми в былые времена водил если не близкую дружбу, то близкое приятельство, отправился в «Зималетто».
Александр показался ему немного бледным, немного подавленным, но не критически. Устал, весь на нервах – никто и не обещал, что управление такой компанией, да еще и в кризис, будет напоминать круиз по Средиземному морю. И все же характер собственной обеспокоенности смущал Павла. Он свою интуицию уважал, привык почти безоговорочно доверять ощущениям.
Он нащупывал дорогу и к ядру Сашиных ощущений – и они ему тоже не понравились. Стерженек, которым Саша держался много лет, - Павел уже и не помнил его иного, - надломился, как бы он и близкие ему люди ни делали вид, что это не так. Кира! Павел поразился беспокойству, исходящему от нее. Девочка напоминала взведенную пружину. Едва из уст Павла прозвучала фамилия Пушкаревой, разговор в прежнем тоне продолжать стало невозможно. Павел умолк и дождался, когда Кира выйдет, - а это случилось почти сразу.
- С Кирой все в порядке? – спросил он – Может быть, какие-то проблемы? Саша, ты же знаешь, вы оба можете довериться нам, мы всегда сделаем все, что в наших силах.
- Боюсь, в этом случае вы бессильны, Пал Олегыч. Это личное. У Киры давняя любовь к нашему злому гению, к Катеньке Пушкаревой.
- Да-да, я помню… - кратко сказал Жданов. – Но разве есть у нее причины волноваться из-за Кати – теперь? Андрей давно не президент, и Кати нет в «Зималетто»…
- Да, но она есть в фирме Андрея, - немного удивленно усмехнулся Александр. – И все почти как раньше. Если не считать того, что сейчас Кира знает об их связи.
- Об их связи?
- Похоже, мы с вами сплетничаем? - широко и довольно, как всегда при мысли об этом забавном позорном адюльтере, улыбнулся Воропаев. – Но, честно говоря, я думал, что это тайна Полишинеля. Во всяком случае, Маргарита Рудольфовна, насколько мне известно, в курсе. У Жданова был роман с Пушкаревой. Поэтому она и выдала его. Помните то наше душераздирающее собраньице?..
Мозаика, в которой с самого начала оставались важные разрозненные фрагменты, сложилась мгновенно. Павел разумно отложил свое изумление на потом. Сейчас и здесь его волновали другие вещи. Хотя… Если вдуматься, не так уж они не связаны с тем, что он услышал.
- Так Андрей знал о том, что Катя помогает «Зималетто»?
- Вот уж чего не знаю, того не знаю, - поднял вверх обе ладони Воропаев. – Меньше всего думаю об Андрее, уж простите, Павел Олегович.
- Да-да, - не стал спорить Жданов, занятый своими мыслями. И внимательно, хоть и улыбкой, посмотрел на Александра. – Все хорошо, что хорошо кончается, да, Саша? Или… не кончается? Что вообще ты думаешь о положении фирмы? Какие планы – у тебя, у компании?
Поколебавшись, Александр взял себя в руки и, описывая производство будущей коллекции, стал почти прежним, даже браваде место нашлось. Все выглядело вполне безопасно – теперь, с деньгами «Ллойд Моррис», с новыми станками, коллекции ничего не угрожало. Но почему же Павла преследовало ощущение, что только - выглядело? Что безопасность эта временная? Любому бизнесмену известно, что дальновидность – необходимое условие успеха…
- Вячеслав Семенович недоволен твоим визитом, - осторожно сказал он и добавил: - Крайне недоволен. Ты позволил себе недопустимую резкость. Позволь и мне дать тебе маленький совет…
- Да мне все известно, Пал Олегыч, - раздосадовано перебил его Александр. – Неужели вы думаете, что мне доставила удовольствие моя неудача.
Жданов одобрительно поднял брови.
- Рад, что ты признаешь свои ошибки. Это внушает надежду. И я уверен, что подобного ты больше не повторишь…
Но, несмотря на утверждение, в этой фразе прозвучал невольный вопрос, и Александр вдруг откровенно сказал:
- Мне бы вашу уверенность, Павел Олегыч, - и Жданов был слишком обескуражен, чтобы ответить на это более чем неожиданное признание. Но, в конце концов, оно тоже заслуживало уважения…
И, выходя, Жданов снова словил себя на мысленной вопросительной интонации.
Но не он один задавал себе вопросы. Целая неделя прошла, прежде чем Александр Юрьевич решился заговорить с сестрой о своем визите к Антонине. Через несколько дней после визита Жданова-старшего они с Кирой отправились по магазинам, не для шопинга, разумеется, с более прозаичной целью – по магазинам «Зималетто»… И от рассуждений о предстоящей на следующий день вечеринке в «Фэшн текстиль», на которую Александр идти отказывался, разговор, как огонь во время пожара, плавно перебросился на тот день, когда на «Бауманской» ему отворило дверь прошлое в косынке…
Кира замерла у вешалок, глядя на него во все глаза.
- И ты пошел к ней? Из-за денег?..
- Ну, можно сказать и так, - невозмутимо и уверенно откликнулся брат. Слишком долго он выращивал в себе эту невозмутимость, чтобы она выглядела наигранной даже для него самого. – Или ты считаешь, что это неподходящая плата за поступок ее благоверного?
- Я не знаю… - пробормотала Кира, но тут же, словно не желая смиряться, горячо заговорила: - Саша, она смертельно обидела тебя. И этот человек тоже. Они будут презирать тебя, неужели ты не понимаешь?
- Эх, сестренка, жизнь бежит впереди наших представлений о ней, я ведь тебе уже говорил неоднократно. - Александр снял одну вешалку с платьем, оглядел, не глядя. – О каком презрении ты говоришь? Она бросила его. Из-за меня.
- Похоже, это ее любимый вид спорта, - ослабевшим от нового потрясения голосом сказала Кира.
- Не совсем из-за меня, конечно, из-за того, что узнала о клевете, что поверила тогда клевете, а не мне. Короче, грустная история, Кира, - и я не стал заставлять ее грустить еще больше. Я ничего ей не сказал. Она так и не узнала, что я приходил из-за Суворина.
- Как она? – помолчав, спросила Кира. И добавила: - И как ты?
- Это самое удивительное, Кирюша. И самое грустное.
В этот раз он ничего не добавил. Потом он ей расскажет. Когда сам поймет. Звоня Антонине (а он обнаружил в себе болезненное стремление слышать ее, но не по примитивной причине, а словно надеясь получить ответ на какой-то мучивший его вопрос), он раз за разом окунался в омут, и выбраться в ближайшее время возможности не представлялось.
И Кира со своей стороны тоже сказала ему кое-что интересное, внесла еще больше мути в и без того безнадежно замусорившийся поток его жизни…
Он ожидал чего-то подобного (как не ожидать, если сам только и думаешь об этом) и все же был уязвлен.
- Саш, может, подумаешь все-таки о предложении Сопельникова, жаль упускать такой шанс?..
Он со сдержанным любопытством посмотрел на нее. Это было впервые. Она ведь как огня боялась появления Жданова в «Зималетто», неизбежно влекущего за собой появление Пушкаревой, - боялась дежа вю. И из этого страха готова была на все, лишь бы удержать его, брата, в президентском кресле.
- Что я слышу, сестричка? У тебя появились амбиции? Ты собираешься занять место президента?
В сущности, ответ на эти вопросы должен был одним махом прояснить главный, об Андрее. И она уклонилась от ответа.
- Я говорю не о себе, а о тебе. Уверена, что в министерстве, теперь, когда тебе дали зеленый свет, ты смог бы добиться большего…
Он чуть ли не присвистнул.
- «Уверена»? – И он позволил своему голосу прозвучать уже не только удивленно, но и слегка обиженно. – Да ты ведь совсем недавно считала, что у меня неплохие шансы и здесь. По крайней мере, больше, чем у Андрея. Что теперь? Андрюша додавил тебя? Или опять шантажирует своими девками или еще чем-то?
Она захлебнулась и выплывала долго. Как он может… Андрей, да он… Большого труда ей стоило не выкрикнуть брату в лицо правду.
- Саша, тебя опять заносит, - только и сказала она.
- Прости. Ну, прости, правда… с тобой все в порядке? Ты хорошо себя чувствуешь? – Ее усилие восстановить дыхание показалось ему слишком долгим, чтобы не заметить.
- Нормально. Это, наверное, наша наследственность. Сердце падает…
- Сердце падает? Да ты с ума сошла! Ты у врача была, Кира?!
- Была, успокойся. Достаточно пить одну таблетку утром, вот с завтрашнего утра и начну.
- Вот с завтрашнего утра и начни! И я серьезно, Кира! – Он и сам побледнел. Вдруг поморщился бессильно. – Просто меня бесит, что он продолжает использовать тебя.
- Никого он не использует, - и она почувствовала в сердце ощутимую, физическую тяжесть. Как он заблуждается. Но не может же она сказать ему: ты должен отойти в сторону, чтобы я могла удержать Андрея.
Удержать Андрея… Это все равно что удерживать вот эту свою тень, идущую впереди и слегка наискосок, сливающуюся с тенями лип в парке. Что толку сердиться на Ирену, она права. Это сейчас Андрей рядом с ней и в то же время далеко – у него еще есть это «далеко», есть где витать, куда уходить от нее. А время уничтожит это пристанище, и тогда он будет послушно следовать только за нею, безгласный, лишенный памяти, самостоятельного слуха и мыслей. Думая о прошлом сейчас, Кира знала: не допуская слишком страшной мысли о физической измене и потому не боясь ее, она ревновала его к Пушкаревой другой, гораздо более ядовитой, разъедающей ревностью, ревновала к тому, что та владела мыслями, временем, устремлениями его… И известие о том, что измена была полной, в глубине души еще тогда убедило ее в том, что к ней самой он всегда относился условно, смотрел на нее, как на что-то символическое, собирательное, но лично, адресно – никогда! Ему нужно было утоление мечты о семье, семейном тепле, семейных ценностях, потом ему потребовались костыли – но никогда ему не нужна была она сама, Кира Воропаева…
И с «Зималетто» всегда почему-то выходило так, что его мечта зависела в конечном счете от нее, только от нее. Она думала, они уедут вместе и все наладится, но и эта иллюзия отнята у нее. Так уж лучше подарить ему мечту здесь, чем превратить его в призрака или, того хуже, дать ему возможность бросить ее. Пушкарева всегда знала его лучше! Как ни унизительно, в ее словах ясно сквозил намек: он может уехать один. Значит, либо почувствовала, либо точно знала. Не хватало еще, чтобы они говорили между собой о ней…
В этот вечер она не возвратилась в «Зималетто» и долго гуляла одна. Встретила яркий, красный закат в парке возле дома. Андрей теперь допоздна на работе – лавина заказов, да и Юлиана просиживает в «Фэшн текстиль» дни напролет, готовит эту вечеринку, что-то вроде презентации новой жизни Андрея Жданова для самых близких… Саша, услышав о приглашении, сделал большие глаза и засуетился, кривляясь, в поисках чеснока… Кира знала: ему хочется пойти. Ему интересно. Он продолжает следить за Андреем и даже жалеет, что того в «Зималетто» нет – нет возможности почувствовать себя полноценным хозяином… Не доставил Андрей ему такого удовольствия.
Красное солнце цеплялось за ветки деревьев и уходило, а Кира все стояла, точно прикованная, у одного из деревьев. Телефон она отключила, никого слышать не хотелось; даже Маргариту; тем более Ирену. Кира поняла ее намерение: Ирена решила сыграть перед ней роль гуру, наставить, так сказать, на путь истинный. Да, ее история на спортивную тему произвела на Киру впечатление… Но обнажаться перед нею после этого она перестала.
История была подана в виде иллюстрации к письму Андрея, в котором она прочла без преувеличения страшные слова. Да что там история! В этом боулинг-клубе бродила от барной стойки к столику и обратно живая иллюстрация: большой человек, потерпевший большое фиаско и ставший маленьким…
Прошла мимо веселая компания, какая-то девица, гулявшая с ребенком, смущенно попросила у нее зажигалку. Кира поняла, что пора уходить, и заторопилась домой. И в этот вечер впервые за долгое-долгое время она шла просто домой, не к Андрею, не потому, что он был там или должен был прийти. Неужели она настолько испугалась, что готова оставить его первой? Или все же – по совести? И из-за того, что в вечернем воздухе вдруг возникло перед нею мамино лицо, ощущение одиночества, грусти, потери усилилось и словно обняло ее широкими и, как ни странно, защищающими крыльями. Она, конечно, не умрет… Эти двое, встретившись, ухнули в вечность, - а она, как тень, просто будет следовать сама за собой.
***
Ему пришлось уехать в самом начале праздника, оставив родителей на Киру, Малиновского и Юлиану. Быстро сел в машину и отправился к покупателям – с крупными оптовиками всегда предпочитал договариваться лично. К тому же, воспользовавшись отлучкой и отсутствием рядом Малиновского, заехал к юристу, которого они пригласили для ведения дел «Фэшн текстиль».
Вернувшись, не затормозил у здания, а объехал его по периметру и, лишь чуть сбавив скорость, по неширокой асфальтовой дороге, которая все больше пряталась в деревьях, поднял машину на холм и въехал на свою поляну с обратной стороны, сзади. Оставив машину в том месте, где дорога раздваивалась, узкой асфальтовой полоской окаймляя стоящие вкруг скамейки, он прошел на поляну. Последние лучи солнца пригревали. Он пришел сюда не набраться решимости – он уже все решил, - просто сидел и смотрел на застенчиво дрожащее на асфальте струистое марево – тень от можжевеловых кустарников, которыми были обсажены скамейки с тыльной стороны… Ветра совсем не было, деревья засыпали в зное; так уж получилось: чтобы добиться Кати, ему нужно какое-то время быть вдали от нее. И Кира, и Катя успокоятся, если его не будет рядом, а Катя должна остаться в «Фэшн текстиль». Вот и все.
Он вынул из кармана пиджака блокнот и ручку, но продолжал сидеть неподвижно и блокнота не раскрыл. Потом. Позже. Когда все закончится. Он ей напишет: ты моя радость… И, вдруг нестерпимо захотев увидеть ее, он поднялся и, спустившись с поляны пешком, тем путем, которым ходил здесь много раз, пошел к зданию.
Он уже видел ее, на ней было платье из темно-розового шелка в мелкий цветочек, с воротником-стойкой, разделенное, словно простреленное на две половины линией мелких, густо посаженных пуговичек от подола до воротника… Видел и родителей, они были как-то особенно внимательны, мягки, но он уже не удивлялся. И сейчас, идя медленно в отсчете последних минут, он вспоминал свой разговор с Кирой - о «Зималетто», прощаясь мысленно и с той, и с другим.
На днях ужинали в ресторане, где было достаточно шумно для того, чтобы он мог спокойно погрузиться в свои мысли, и вопрос Киры прозвучал как канонада, как начало внезапной бомбардировки города, давно уже сдавшего ключи.
- Андрей, почему ты ничего не говорил мне о «Зималетто»? Ты ведь хочешь вернуться?
Он постарался справиться со своими чувствами. Аккуратно, не спеша, проглотил минеральную воду, спокойно поставил бокал на стол.
- Потому что тогда не о чем было говорить. А сейчас тем более не о чем.
- Неужели за все это время я недостаточно доказала тебе, что на меня можно положиться? – сокрушенно сказала она. – Если дело в том, что я проголосовала за Сашу, то на тот момент я действительно считала, что так будет лучше. Если хочешь – что твое время еще не пришло… И тогда рано было пробовать еще раз.
- А сейчас? – усмехнулся он.
- А сейчас… - несмотря на то, что она долго и мучительно готовилась, он застал ее врасплох, и она отвела глаза. – Сейчас я чувствую, что ты справишься. А Саша – не справляется, как бы я ни поддерживала его.
И она ясными глазами поглядела ему в глаза.
- Он знает об этом? - спросил Андрей.
- Нет… еще нет.
- И не надо. – Он отложил салфетку и откинулся на стуле. Еле заметно улыбнулся. – Уже поздно, Кирюш. Все в прошлом. Ничего не говори Сашке, лучше помоги ему. У него есть еще шанс окрепнуть.
- Но почему? Ты же хотел… ты мечтал об этом, я знаю, и я помогла бы тебе, поддержала, ты же знаешь, я всегда на твоей стороне…
- Знаю, милая. Но обстоятельства складываются так, что я должен уехать из Москвы.
Вздрогнув от слова «я», она наверняка едва удержалась от вопроса, означает ли это, что он бросает ее. И, может быть, он уже был готов ответить. Но и она, и они с Катей имели право на шанс, а у нее внутри что-то еще отчаянно боролось. Здесь, на дне пропасти, ей так уютно от сознания того, что он рядом… И, несмотря на яд, который таится в бутонах, здесь растут такие красивые цветы. Эти цветы для нее!
А она сама – как давно увядший в его петлице цветок…
- Андрей, - терпеливо проговорила она, - я очень прошу тебя подумать. Да, я хотела этого отъезда и сама просила тебя… Но сейчас я поняла: никакой отъезд не заменит тебе «Зималетто». Ты должен остаться и вернуться в компанию.
- Почему именно сейчас, Кирюш? – Он пристально посмотрел на нее.
Она едва выдерживала этот взгляд. Она знала о его чутье, о том, что он бывает опасен и нельзя недооценивать его. Но сейчас его глаза проникали ей в самую душу, словно он произносил вслух имя, это проклятое запретное имя, словно он знал… Словно вдруг почувствовал за ее внезапной лояльностью – саму свою Катю.
У нее вырвался глубокий вздох.
- Я просто очень много думала с тех пор, как ты вернулся ко мне, - просто сказала она.
Крыть было нечем. Он с нежностью улыбнулся.
- Я тронут. Я благодарен тебе. И все же – поздно…
Подавленная тем, что они вынуждены недоговаривать, она упрямо повторила:
- Андрюша, и все-таки прошу тебя – подумай, не руби сплеча…
Продолжая улыбаться, закусив нижнюю губу, безмятежно, он чуть покачал головой. То же самое сказал на днях отец! Неожиданно заявившись в «Фэшн текстиль», снова выспрашивал его о фирме, о планах… о кредите для «Зималетто». Андрей свободно отвечал на все вопросы: теперь мало что имело значение. Да, это он попросил Катю обратиться в «Ллойд Моррис» и наладить то, что испортил Воропаев. Дело ведь не только в сиюминутном непонимании – на кону давнишнее доверие этого банка к их делам. Мало того, Андрей еще намерен Воропаеву ткани на блестящих условиях предложить – выплата в несколько этапов и целый процент скидки, - знает он, что такое выбор поставщиков и работа с ними. А эту коллекцию уже нельзя провалить. Недопустимо просто. Да выкарабкается «Зималетто», пап, это крепкий зверь, и ничто его не свалит!.. Отец все с тем же странным взглядом выслушивал его. Но Андрей уже не присматривался: он уезжает… Отец был ошеломлен. И, уходя, сказал: не руби сплеча. Как наивно. Разве это «сплеча»? Разве множество ночей он смотрел, как пробивается сквозь занавески лунный свет, - так просто, из пустой бессонницы?
Думал, как ему примириться с собой после того, как скажет Кире последние слова. Как попрощаться с Катей, чтобы не оставить в ней горького следа, а затеплить огонек надежды. Как заставить себя забыть о «Зималетто» и бросить наконец не призрачный, а настоящий, честный якорь в каком-нибудь надежном порту. Вернуть любовь, спокойствие, уверенность…
Он мог бы сказать все это отцу. Его любовь к Кате ни для кого из близких не была тайной, в том числе и для отца, без удивления, с естественностью понял Андрей. Но что-то в лице отца словно остановило его: молчи, пока не время; и правда, странно было бы для отца при «живой» Кире обсуждать такие вопросы. Он деликатен и любит правила. Он подождет, пока Андрей ее убьет…
Нет никакой справедливости. Одно правило уничтожает другое, потому что до крови спорит с ним. И, что бы ни выбрал, кровопролития не избежать. Годами смотреть на то, как угасают они обе – одна рядом с ним, другая вдали, но ближе, чем его собственное сердце… Он ищет себе оправданий, но разве выбор часто не нагромождение предлогов на чаши весов: которая перевесит?.. Редко когда на весы открыто кладется истинная причина - вроде непреходящей страсти к женщине и единственного желания – быть рядом с ней.
Пати было организовано в зале заседаний – самом большом помещении «Фэшн текстиль», по-настоящему больших здесь не было. Юлиана устроила все так, что в стеклянном пространстве оставалось место и гости не ощущали тесноты. Обстановка с самого начала сложилась камерная – такую задачу поставил Андрей, но сейчас, вернувшись уже в разгар, он увидел, что зальчик полон, - и испытал облегчение. Их с Кирой отсутствия никто не заметит. Потом он поговорит и с Малиновским. Тоже непростой разговор, но теперь, после встречи с юристом, разговаривать уже будет легче.
Шум усиливался. Громче зазвучала музыка. У его плеча появилась Кира. Она улыбалась.
- Потанцуем? Я ждала тебя.
Ища глазами Катю и не найдя, он успел улыбнуться в ответ и взять Киру за руку, - но, ухватившись за нее, она как-то стремительно вывернулась, прижалась к нему спиной вплотную и, подняв лицо и сверкнув улыбкой:
- Прощай, Андрей, - в знакомом па, бывшем когда-то частью их любовной игры, развернулась резкой, тугой пружиной на самый конец его жеста, его машинально выброшенной вперед руки, подчиняющейся памяти о той игре…
Он решил или сделал вид, что ослышался. Надо было знать наверняка. Тогда она, прерывая «танец», подошла к нему.
- Я ухожу. Нет больше сил смотреть, как ты мучаешься. Если сейчас нет сил, то на всю жизнь тем более не хватит. У тебя ко мне осталось одно чувство: страх. Ты боишься меня, боишься унизить или обидеть. Но при этом унижаешься сам. Ты не можешь быть самим собой, играешь самую худшую, самую унизительную роль. Нельзя заставлять человека играть эту роль всю жизнь.
И, не договорив, или просто так выглядело, что не договорила, - она повернулась и пошла прочь. Андрей молниеносно поднырнул и схватил ее за руку.
Она обернулась.
- Нет! Ничего не говори, Андрей. Сейчас тебе нужно сделать только одно: сохранить Катю и «Зималетто».
- Я и не собираюсь ничего говорить, - спокойно сказал он. – Только спасибо. За все, что было. Когда-то.
Ее губы задрожали, она улыбнулась и быстро, быстро ушла.
Он огляделся… и тоже пошел к дверям. Кира шла действительно быстро, ярко освещенный коридор был пуст. Но дверь финклетки открыта, и Катя стояла у окна – розовокрылое предвестие его счастья или не-счастья на фоне резко сгустившейся вечерней синевы неба…
Не говоря ни слова, он подошел и взял ее за руку. Стоя рядом, они молчали несколько секунд. Потом он ожил и повел ее в коридор, к лестнице, из вестибюля… Она покорно подчинилась, последний, не очень-то нужный разговор: только боль. С удивлением поняла, что они поднимаются по холму, к «ее» поляне; с еще большим - увидела, что на поляне стоит его машина: он въехал сюда по дорожке с другой стороны… Удивительно, что, всегда безошибочно чувствуя, где он находится, она ни разу не почувствовала, что он тоже приходит сюда.
Как только они ступили на поляну и ветер с тихим шелестом сомкнул за ними деревья, Андрей обнял ладонями ее шею, притянул к себе голову, стал медленно целовать лицо. Катя зажмурилась, напряглась, дрожа; «Все закончилось, Кать, все закончилось…»
- Что закончилось, Андрей?
- Все. Кира ушла.
- Это неправда. Ты сам… ты сам расстался с ней… Что с ней будет, Андрей, не отпускай ее, ее нельзя сейчас отпускать!
- Она сама отпустила, Кать. Только что она сказала мне, что больше не может. Сказала: сохрани Катю и «Зималетто»…
- Она пожалеет… Вернется!
- Нет… - Он снова привлек ее к себе, прижался щекой к щеке. – Послуша-ай… - И, словно передумав и решив говорить самое главное, самое важное вместо мелкого и сиюминутного, заговорил: - Послушай, как шумит ветер в деревьях. Я часто сидел здесь и слушал это. По-моему, он любит их, как я люблю тебя, Кать…
Она стояла, замерев, словно и правда прислушивалась, потом пошевелилась и поглядела куда-то в сторону и вверх… Вслед за нею и он поднял голову: высоко в листве дерева над недостроенным гнездом суетились две быстрые маленькие птицы; остальные кружили поблизости, но до определенной невидимой границы, и инстинкт запрещал нарушать ее. Бесшумная молния сверкнула и погасла, и снова в небе стало сине и темно… Посмотрев на Катю, Андрей только сейчас заметил, что несколько пуговиц ее платья у горла и на груди расстегнуто - вероятно, из-за духоты. Она простудится; он протянул руку и застегнул одну пуговицу. И другая рука, внезапно и предсказуемо, потянулась к самой нижней пуговице платья - и расстегнула ее… Затем он застегнул еще одну верхнюю, повыше первой, и одновременно расстегнул еще одну нижнюю. Чем выше он застегивал пуговицы правой рукой, тем выше расстегивал левой… Сколько раз он проделывал это в своих снах, правда, на этот раз петельки были целыми, но, чем больше его ладони покалывало в ожидании приблизившегося, как внезапный дар, мига, тем уверенней пальцы двигались, касаясь лишь послушных миниатюрных пластмассовых кругляшков… Новый порыв ветра совпал с тем, как, оставив пуговицы, он обнял Катю под платьем и поцеловал в губы. В ее глазах стояли нагнетенные тем же неподвижным ожиданием слезы, но, отвечая ему, она закрыла глаза. И, едва он почувствовал, как ее ладони коснулись его плеч, он наклонился и, подняв ее на руки, понес к машине. Как только дверь машины закрылась, на лужайку, на город опустилась тьма. Затяжные, длинные порывы ветра приучали к себе, заставляли забыть о том, что существует другой воздух, другие состояния. Нежная сизоватая изнанка листвы уже не оборачивалась зеленым, и ветер не мог оторваться от нее, выглаживая до мягкого белесого блеска, обладая… Разбушевался ливень, сотрясали небо раскаты грома. Через полчаса из тьмы, которая поглотила машину, раздался такой же протяжный, чистый звук, громче ветра, громче дождя, – машина тронулась с места и, выехав с лужайки, скатилась по холму и помчалась в город – вперед и вперед, туда, где когда-то в трудный момент жизни осталась позади его квартира. Розовое платье с окончательно разлученными друг с другом полами блестящим шелковым полотном свисало со спинки сиденья… В какой-то момент к нему потянулась рука, но вместо платья в нее вложили телефон. Завтра тот, кто сидит за рулем (на самом деле, разметав счастливые руки, лежит на облаке), будет разговаривать с тем, кто сейчас на другом конце связи делает вид, что возможное невозможно, и сердится на дочь за ее вечные неотложные дела на работе, - но сегодня она говорит с ним сама. Лежать на облаке и разговаривать по телефону не очень удобно, но это плата за то, чтобы не прекратить полет. И, вернув телефон, она все-таки получает взамен платье – оболочку на время, чтобы обмануть тех, кто окажется на их пути в этот краткий миг передышки. Но уже не сможет им помешать - и скоро, очень скоро за ними закроется последняя дверь. Из-за того, что между ними стоял третий, на свой маленький уютный дом с мирно теплящимися оранжевыми окнами они налепили много других, шумных и несуразных построек, в которых собирались жить и работать с другими. Но, стоило этому третьему исчезнуть, вавилонское жилище не рухнуло – растаяло из-за своей полной бессмысленности в дуновении сквозняка из отворившихся сердец.
Сколько архитектурных нелепиц стоит по земле. Долго, бесконечно долго, псевдоустойчиво. И не находится заблудившегося сквознячка-бриза, чтобы сдуть эти миражи, и некоторые обитатели разных квартир ждут воссоединения уже только в иных местах. Где так же бесконечно дуют не страшные им самим бризы…
Последний раз редактировалось natally 16 май 2011, 10:12, всего редактировалось 2 раз(а).
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Вроде все ясно. С Катиной точки зрения тем более. Но для меня не все так ясно с Андреем. Пусть он не отвергнет Киру сам, пусть на какое-то время даст ей надежду, превратится сам в ходячий манекен. Может быть Киру и устроит судьба Ирены, лишь бы добиться своего. Но не сможет Андрей, мне кажется, даже такое "счастье" ей обеспечить. Жажда жизни, любви прорвет в нем рано или поздно искусственную оболочку. Он и ДО Кати, сам этого не зная, искал, ждал. А уж познав...Не обернулась бы эта жертва отсроченной, еще более сильной болью и для Киры, и для него. Хочется, чтобы Андрей понимал это.
, скорей всего, получу в понедельник, постараюсь выложить.
Хотя Катю общими мерками мерить трудно. У нее все свое, отдельное.
Странная тётка. Ей к психотерапеУту надоть... 
