|
14/28
- Андрюш, похоже, отец твой звонит. Держи быстрее, а то у меня руки мокрые. - Вбежав в комнату, Аня протянула Андрею телефон и поспешно ушла обратно в кухню: там явно что-то подгорало.
Андрей взял телефон, проводив её слегка обескураженным взглядом: слишком много мыслей рождал тот факт, что она ответила на звонок, предназначенный ему. А ведь могла просто принести звонящий телефон в комнату...
- Ну, слава Богу, а то я уже начал думать, что попал не туда или ты номер телефона сменил, - спокойно сказал отец, и по его ровному тону нельзя было сказать, озадачен он или, всё поняв, снова им разочарован. - Как дела с балансом? Положение не угрожающее?
- Нет, всё не так плохо, - ответил Андрей. - Конечно, придётся потуже затянуть пояса, но в целом всё нормально и будет решаться в рабочем порядке.
- Есть возможность связаться со старыми поставщиками по поводу оборудования?
Андрей помолчал. Понятно, что отец спрашивает об этом неспроста, Малиновский и его успел окрутить. Ничего, он распутает этот узел, сделает так, что Роман и шагу не сможет ступить без его ведома.
- Не совсем так, - осторожно сказал он. - Мы ищем другие пути. И ты знаешь об этом... - Последнюю фразу он произнёс чуть тише, но не менее уверенно.
- Значит, Катя рассказала тебе?.. Это хорошо, я рад. Но я не давлю на вас - это ваши дела, просто не хотелось отказывать старому знакомому... Да и для тебя, мне казалось, Роман многое значил...
- Вот именно - значил... - проговорил Андрей и, выдохнув, громко продолжил: - Да ладно, пап, что говорить. Мы с Катей в курсе, будем решать проблему. Тебе будем сообщать обо всём, что предпримем, обещаю.
- Хорошо. Я доволен. - По голосу Павла Олеговича было слышно, что он и вправду рад. - Ну, а как... ты? Как твои дела?
Андрей заставил себя улыбнуться.
- Тоже всё хорошо, вот как раз сейчас собирался ужинать.
- Ужинать?.. Это действительно хорошо... - Он помолчал, словно не решаясь спросить о чём-то, и, так и не решившись, добавил: - Ну, приятного аппетита. Не буду тебе мешать.
- Ты же знаешь, пап, ты мне никогда не мешаешь. Пока, счастливо. - И в задумчивости положил телефон на стол, возле которого стоял. И вдруг через минуту решительно снова взял телефон, нажал несколько кнопок и замер с телефоном в руке, прислушиваясь к длинным гудкам. Едва услышав в трубке голос Романа, быстро сказал:
- Привет.
Роман ответил через секунду.
- Привет.
- Слушай, ты не можешь заехать сейчас на Профсоюзную, буквально на несколько минут?
- На Профсоюзную? - Малиновский был удивлён. - Это что, "Зималетто" на рынке Коньково место купило? Или это ты теперь живёшь на Профсоюзной вместо Фрунзенской набережной?
- Ты же знаешь, меня твои остроты всегда больше раздражали, чем смешили, - сказал Андрей. - На Профсоюзной живёт твоя сестра. Ты забыл? Или и не помнил никогда?
Малиновский молчал. Ни звука не раздавалось в трубке, и Андрей раздражённо повысил голос:
- Эй, Малиновский, ты меня слышишь?
- Слышу, - тихо отозвался Роман. - Ты хочешь, чтобы я приехал к своей сестре на Профсоюзную? С ней что-нибудь случилось?
- Слушай, перестань испытывать моё терпение. Ты прекрасно понял, зачем я позвал тебя сюда. Я здесь, я хочу поговорить с тобой. Ты приедешь?
- Когда?
- Через минут сорок сможешь?
- Смогу.
- Прекрасно. Жду. Не забудь документы, если не помнишь условий поставщика.
- Я всё знаю и так. Документов на данный момент нет. Встречаюсь с поставщиком на этой неделе, тогда и будут документы, если договоримся.
- Хорошо. Жду. Не задерживайся.
Он отключил телефон и удивился тому, как спокойно звучал его голос, как тверды все его движения... Потом взял со спинки стула свой халат и вышел из комнаты. Открывая дверь ванной, крикнул Ане, суетящейся в проёме кухонной двери:
- Ань, я в душ!
Он включил воду, встал под душ… Какой-то неприятный осадок остался в нём, ему хотелось смыть его. Но, вспоминая оба эти разговора, он чувствовал, что, как ни странно, не они были причиной его смутной тревоги. И внезапно мелькнуло воспоминание о неприятной мысли, кольнувшей его, когда Аня принесла ему телефон, и он понял, что именно эта мысль была источником его раздражения.
Всё заходит слишком далеко. Отвечая на звонок, она, конечно, не могла не сознавать, что это значит и какие может иметь последствия. Значит, она сделала это намеренно; значит, всё ещё не решаясь высказать свои претензии вслух, она уже начинает предпринимать какие-то шаги.
Ведь такое уже не в первый раз. Недавно она призналась ему со вполне невинным видом, что в разговоре с Ромой обмолвилась об их связи. И хоть он с нахмуренным мрачным видом и высказал ей всё, что думает об этом, она небрежно отмахнулась от него своей излюбленной фразой: «Какое это может иметь значение?» и ушла из комнаты. Она не хотела говорить вслух о том, что заставляло её действовать, и это бесило его и сбивало с толку. Сейчас, стоя под бьющими по телу горячими струями воды, он ясно это понял. И понял, что нужно что-то менять в их отношениях. Но ведь до этого его всё так устраивало…
Он с теплотой относился к ней, она не была неприятна ему. Ему нравились её живой острый ум, её жизнерадостность, её бескомпромиссность. Он смотрел на неё, не устающую восхищаться им, открывающую в нём всё новые и новые стороны и наслаждающуюся этими открытиями, как смотрят на ребёнка, который растёт и с каждым днём узнаёт для себя что-то новое. Но и в то же время он не мог относиться к ней полностью как к ребёнку, было в ней что-то взрослое, зрелое, чего даже он не понимал порой, и это сочетание в ней невинности и опытности внушало ему интерес и уважение.
К примеру, ещё в первые дни их связи он, ошеломлённый сделанным им открытием, управляемый внушённым с ранней юности убеждением, что в таких случаях девушки нуждаются в бережной опеке, попытался руководить ею в вопросах предохранения. Она лишь снисходительно-ласково взглянула на него и короткой, но не оставляющей сомнений в её осведомлённости, фразой заверила его в том, что ему не о чем беспокоиться. Сперва он недоверчиво отнёсся к этим заверениям, но позже убедился в том, что она говорила правду. И в который уже раз поразился сложности её натуры, насыщенной такими яркими в своём противоречии чертами.
И он оставил свои попытки разобраться в ней и просто позволял ей любить себя, зная при этом, что никогда не сможет ответить ей взаимностью.
Он не хотел думать, что будет завтра. Он точно знал, что эта связь закончится, едва успев начаться, и ему страшно было думать о том, что будет с ней, когда ей придётся столкнуться с этим. Сперва он думал: ничего, ведь она, так же, как и он, просто прибилась к нему от отчаяния, от холода, немного поднаберётся сил и отправится в свободное плавание. Но, видя теперь серьёзность её чувства и зная о том, что только ему она доверилась, а это значило очень многое, по его мнению, он начинал понимать, что всё будет не так легко и просто, как ему представлялось вначале. И нередко она ловила на себе его взгляд, в котором доброта и сожаление смешивались со скрытым страхом, но она ведь не могла до конца разгадать этот взгляд, а говорить ей пока было рано и незачем.
Однако поговорить о происшедшем сегодня необходимо, иначе она так и будет исподволь проникать в его, и только его, жизнь. Да и существует ли в её понятии теперь вообще эта его «отдельная» жизнь? Не разрушил ли он сам эту преграду, в минуту слабости решившись осуществить то, что должно было, по его мнению, воцарить хоть подобие покоя в его душе? И как теперь объяснить ей, что для него-то всё осталось по-прежнему, и стена между ними цела-целёхонька, и она всегда будет преграждать ей доступ в некую неподвластную ей и закрытую для неё область его жизни?
Очень просто. Объяснить именно этими словами, и добавить в голос как можно больше убеждённости, так, чтобы она поняла. Он слишком всё усложняет, слишком боится обидеть её. А если увидит, что она не понимает, а вернее - не хочет понимать, просто встать и уйти - сделать то, что в конечном счёте всё равно должно быть сделано, с пониманием или без. Она взрослая женщина и должна сама отвечать за свои поступки.
При этой мысли его передёрнуло. Водевиль какой-то. Старый сатир-соблазнитель пытается спихнуть всю вину на соблазнённую им невинную девушку. Только он-то не сатир, а она - не так невинна… И, снова поморщившись, он тряхнул головой и энергично закрутил кран в дУше. Хватит препарировать себя. Будет так, как должно быть… И точка.
***
Дверь Роману открыла Аня и, улыбаясь, отступила вглубь прихожей, пропуская его в квартиру. Войдя, он осмотрелся, отметив, что с того раза, когда он был здесь в последний раз, ничего не изменилось. Обычная бетонная коробка с выемками-комнатками. Прихожей практически нет; слева - стена, а в ней, одна за другой, две двери, и коридорчик этот малюсенький заканчивается дверным проёмом в кухню. И, взглянув в этот проём, Роман усмехнулся про себя: да нет, кое-что всё-таки изменилось... В длинном банном халате, с влажными, зачёсанными назад волосами, за столом сидит Жданов и уплетает за обе щеки. И при виде этой почти идиллической домашней картины Романа, как ни странно, неприятно кольнуло что-то.
Всё ещё не в силах оторвать взгляд от Андрея, словно его вид приворожил его, Роман спросил Аню:
- Ну что, как дела? Как учёба? Или работа?.. Никак не запомню. Ничего не смыслю в этих ваших сложных структурах…
Она протянула руку и, улыбаясь, взъерошила ему чёлку.
- И работа, и учёба, ничего сложного. Аспирант-преподаватель, я же тебе столько раз говорила…
- А, бесполезно! - Он махнул рукой и снова покосился в сторону кухни. - Ну что, мы так и будем в прихожей разговаривать?
Аня растерянно оглянулась, но не успела ничего ответить, так как, поднявшись из-за стола, в прихожую вышел Андрей. Будучи ненамного ниже его, Роман вдруг почувствовал себя пигмеем - настолько монументально и значительно выглядел стоящий перед ним Андрей. Не слишком приятное это было ощущение...
- Слишком быстро приехал, - спокойно сказал Андрей. - Я же сказал - минут через сорок…
- Я что, секунды должен считать? - огрызнулся Роман. - Как получилось, так и приехал.
- Ладно. - Андрей провёл рукой по волосам. - Посиди пока с Аней, я сейчас переоденусь и выйду.
Роман проводил его раздражённым взглядом. Что он возомнил о себе? Что он по-прежнему президент «Зималетто», а он, Роман, у него на побегушках и будет снова играть в интересную психологическую игру «Не разозли Жданова, подначивая его», щекочущую нервы и поддерживающую в тонусе? Или и того хуже - в банальное «Есть, господин начальник! Хорошо, господин начальник!»?
Что-то шло не так. Он ещё понять не мог, что именно, но волна тревоги всё больше поднималась в нём. Жданова как подменили, он не мог узнать его. И дело было даже не в том, что в нём и следа не осталось от того мрачного рефлексирующего типа, которого он видел на Лазурном берегу, а в том, что он вообще никогда не видел его таким. Где тот незрелый тридцатилетний подросток с плечами в аршин, который неуверенно шарахался из стороны в сторону, стремясь во что бы то ни стало утвердиться в глазах окружающих, главной идеей-фикс которого было прижать к стенке своего врага Воропаева и тем самым удовлетворить свои детские комплексы? Плечи остались на месте и, кажется, стали ещё шире, а вот неуверенность куда-то испарилась, похоже, уступив место наконец настоящей зрелости… Чушь, показалось. Не может этого быть.
Роман нервно постукивал ребром ладони по краю стола и почти не слушал то, что говорила ему Аня. Вдруг, вскинув на неё глаза, он перебил её на полуслове:
- Давно он живёт у тебя?
Она озадаченно смотрела на него несколько секунд, потом произнесла медленно:
- Нет… Да он и не живёт, в общем-то… Так, ночует иногда…
Роман недоверчиво усмехнулся.
- Что-то не похоже…
- Но это правда. - Аня посмотрела в окно задумчиво, потом снова повернулась к нему. - Я только ещё надеюсь, что это будет не так… Понимаешь?
Роман кивнул.
- Понимаю, конечно. Я вообще удивляюсь, как он оторвался и к тебе прибился…
Аня раздражённо мотнула головой.
- Там у него всё кончилось, я уверена в этом. Он успокоился и начинает забывать.
Роман с какой-то изумлённой насмешкой вскинул на неё глаза, в них опять появился непонятный ей блеск.
- Как ты сказала? - прищурившись, переспросил он.
- Что? - растерялась она.
- За-бы-вать? - Лицо его стало жёстким, и взгляд уплыл куда-то. - Ты дурочка, ты ничего не понимаешь. Это невозможно…
Она смотрела на него, чуть не плача, и, стремясь во что бы то ни стало доказать ему, воскликнула упрямо:
- Но это тоже правда! Ты не веришь, потому что ты… ты сам…
- Ну? Ну что «я»?
Она молчала несколько секунд, затаив дыхание, потом, бросив настороженный взгляд на дверь, выдохнула и покачала головой.
- Это ты ничего не понимаешь… Ты же меня знаешь, я в облаках не витаю. Просто ему нужно время.
Роман пристально смотрел на неё. Казалось, в мыслях у него идёт напряжённая работа. Возможно, он пытался поверить ей. Как он, наверное, должен радоваться теперь. Но он почему-то не радуется, и реакция его совсем не похожа на ту, что испугала её тогда, у машины, когда она сказала ему, что жена Андрея ушла сама. С ним что-то не так…
Андрей, в рубашке, джинсах и накинутой на плечи куртке, вернулся в кухню, они поговорили о фирме-поставщике, об условиях сделки, об оборудовании… Сухим, деловым тоном Андрей задавал ему вопросы, а он, внимательно наблюдая за ним поверх всё больше закипающего внутри раздражения, пытался отвечать ему. Под конец, договорившись с Романом о том, что он приедет на следующей неделе в «Зималетто» с документами и представителем поставщика, чтобы более детально обсудить сделку, Андрей поднялся и, взглянув на Аню, сказал:
- Я вечером приеду. Жди моего звонка.
От тёплого преданного взгляда, которым Аня ответила ему, Роману стало почему-то совсем плохо. Его почти замутило. Он поспешно поднялся и, пробормотав сестре что-то на прощание, быстро вышел из кухни в прихожую.
Из подъезда они вышли вместе. Роман успел вовремя одёрнуть себя - рука сама потянулась для рукопожатия. Как будто ничего не заметив, Андрей снова смотрел на него сверху вниз спокойным, непроницаемым взглядом.
- Ну что, договорились? Во вторник в десять. Ты извини меня, я спешу...
- Да-да, конечно. - Роман посмотрел ему вслед и, когда Андрей сел в машину и завёл двигатель, открыл дверь своей машины. Сел внутрь, но уезжать не спешил.
Андрей не скулит, не выпрашивает милости у Кати. Он ведёт себя на кухне чужой женщины как хозяин. Он не накидывается на него, Романа, с кулаками, у него не дёргается лицо, не наливаются кровью глаза. Он спокоен, твёрд и даже в какой-то степени доброжелателен. Он - чужой ему, Роману. Совсем чужой. До отстранённости, до безразличия.
И вот парадокс: когда он был слабым, униженным самим собою неврастеником, Роману хотелось издеваться над ним и опускать его ещё больше, но стоило Андрею подняться и обрести уверенность, Роман почувствовал, что теряет к нему интерес. Тот Жданов, с которым он разговаривал сегодня, больше ничем не напоминал ему его бывшего друга, с которым его связывали сначала такие близкие, а потом такие непростые, содержащие в себе целый спектр противоречивых ощущений, отношения. Этот Андрей был для него не важнее, чем любой другой человек, с которым он мог случайно встретиться на улице или заключить какую-нибудь сделку в офисе. И он ведь даже не мог предъявить этому незнакомцу никаких претензий, так как и незнакомец этот, в свою очередь, не был ничем не должен ему и не считал его в чём-то должным себе.
И всё же Роман почему-то злился на него. Всё же было что-то, что грызло и точило самую сердцевину случившегося с ним этой осенью.
Ну, конечно. Она…
Жданов обхитрил его! Он, Роман, так стремился к тому, чтобы забрать у него то, что ему принадлежало, что и не заметил, как это перестало принадлежать Жданову и, по крайней мере, внешне, теперь мало интересовало его!
Вот и наступило время разобраться в истинных причинах его болезненного чувства… Была ли важна она для него сама по себе или интересовала его только как женщина, которой обладал Андрей?..
Он с силой провёл руками по лицу, встряхнул головой. Даже если это и не совсем так, то всё же есть какая-то червоточина в его увлечении, если его так взволновала и напрягла эта идиллическая картина отношений Андрея с его сестрой. Он разозлился, почувствовав себя обманутым, потому что до сих пор направляющей и подталкивающей его силой было то, что он видел тогда, в обвитой плющом беседке на вилле во Франции, то, что словно разрядом тока ударило его, перевернуло всё в его жизни с ног на голову, заставило его совершать такие поступки и думать о таком, что впору было самому счесть себя сумасшедшим… А Жданов походя пренебрёг этим, нарушил правила игры, ставшей для него, Романа, смыслом жизни, подсунул ему краплёную карту вместо честно заработанного джокера!
…Когда он заводил машину, у него дрожали руки. Всё это - плоды его обострившегося воображения, уже так долго играющего с ним злую шутку, способного завести его в не имеющие ничего общего с реальностью дали. Он увидится с ней в Лондоне, а потом приедет в «Зималетто» и увидит, что ничего такого нет и в помине, что всё осталось по-прежнему и победа всё так же будет для него победой, а не всего лишь галочкой в ряду таких же не имеющих никакой ценности завоеваний…
----------------------------------------------
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Это было решение Кати, я почувствовала, что она должна была поступить так. Ведь дело было не только и не столько в передаче полномочий, рядом с Катей Андрей терял себя как личность в целом. Плюс эмоциональная встряска, которая была и причиной, и следствием и являлась дополнительным негативным фоном всему происшедшему и осмысленному Катей.
Если влюбится, может быть, 
Игрока, для которого не было моральных и иных преград в достижении цели, а Жданов попал в самое яблочко: он лишил его этой самой цели, заставил усомниться в ценности трофея, который, перейдя в руки эфемерного победителя, уже не заставит побеждённого опустить руки. Я только сейчас поняла, как сильно я желала фиаско здешнему Малиновскому. И чистой победы Андрею.
Но...сегодня, в отличие от предыдущей жаркой дискуссии, я настроена философски 
: значит, такова цена, которую предстоит заплатить всем за обретение того, к чему все наши герои стремятся: