|
На всякий случай одела каску....
18.
Дверь в ее спальню закрыта. Он дергает ручку, другой рукою бьет об косяк и рычит:
- Кирррра! Открррой!
За дверью тишина – ни всхлипа, ни вздоха.
- Кир, открой, - повторяет Сашка уже тише, - ну что за детский сад?
Конечно же, она не отвечает. Он снова бьет раскрытой ладонью о косяк. Лучше бы лбом, да со всей силы!
Она живет тут чуть больше двух недель. Она беситься: он не выпускает ее из дома и не дает ей пить любимый виски. Ей это не нравится. Она называет его тюремщиком, мерзавцем и так далее. Иногда, под вечер, она становится ласковой и ручной, садится рядом с его ногами, перед камином, и ластится, как кошка. Он ей не верит. Ей что-то надо от него, и он подозревает, что это «что-то» банальная выпивка.
Он хочет так думать.
Она не ведает, что творит, выходя утром провожать его на работу в полупрозрачной комбинации. Она не представляет, что происходит с ним, когда ночью он вдруг просыпается оттого, что она залезает к нему под одеяло и прижимается к его телу своим – горячим, манящим, сладко-пахнущим тропическими растениями. Или, может быть, все понимает и представляет, и ведет себя так, чтобы он поскорее выгнал ее и освободил их друг от друга. Но он тоже упрямый, еще упрямее ее и злее.
Последние несколько дней идут настоящие военные действия. Она похожа на взбесившуюся пантеру. Она колотит посуду, обзывается, бросается в него тем, что попадет под руку. Он делает вид, что спокоен. Но сегодня он не выдерживает и хватает ее за плечи, встряхивает, и орет ей в ответ…Что он там наговорил?
Что она неудачница, что только ему одному она нужна? Что-то еще… Ах, да…Что ни один нормальный мужик не выдержит с ней рядом и нескольких часов.
Она не отвечает, убегает в спальню и запирает дверь.
И вот теперь…
- Кир, открой… - он сползает под дверь, сидит, все еще держась за ручку, запрокинув голову и закрыв глаза.
Слышит, что за дверью что-то шебуршит…
Похоже, она тоже сидит на полу и между ними только дверь. Сломать?
- Кир, открой…
- Меня никто не любит?
Он вздрагивает, поворачивает голову и как можно мягче отвечает:
- Неправда! Тебя любят…
- Кто?
Это шантаж? Провокация? Вызов?
Он уже не знает. Он не допускает и мысли, что Кира может относиться к нему не как к брату, а как к мужчине. Его чувства – не в счет. Она не может.
- Я тебя люблю… - он старается, чтобы это звучало по-братски. Хотя, какая, к лешему, разница? Любовь и есть любовь. Она молчит, а он думает, а что, если бы, как в дурацком сериале, их разлучили в детстве и они встретились только сейчас? Узнали, полюбили, поженились и даже, может быть, родили ребенка. А может, не получалось бы ничего с наследниками и они не знали – почему. Но никто – никто бы не осудил их.
Нет. Дело не в этом. Дело не в том, что знают или не знают другие. Дело в том, что знаешь ты сам. Табу, впитанное с детства, въевшееся в подкорку – нельзя. ТАК сестру любить – нельзя. И это табу обойти человеку сложно так же, как волкам ринуться за красные флажки. Ничто же не сдерживает - никто не держит, а ты сидишь, и не можешь пошевелиться…
Щелкает замок в двери. Сашка вскакивает и входит в комнату. Кира стоит и смотрит на него… виновато? осуждающе? Не понять. Он никогда не мог понять ее до конца: если другие женщины были открытой книгой, то Кира, которую он знал с детства, умудрялась остаться загадкой.
- Кир… - он не решается подойти к ней. Теперь он все время старательно выдерживает дистанцию между ними. Он опускается на уголок ее кровати.
- Значит, ты меня любишь? – вопрос с усмешкой.
- Ты сама прекрасно знаешь.
- Знаю… - она садится на кровать позади него и кладет свои руки на его плечи.
Черт… он вздрагивает, как от удара электрического тока, но остается сидеть на месте. Она разминает его мышцы, нежно, осторожно.
- Я тоже тебя люблю, - шепчет, наклоняясь к его уху.
Он выворачивается из ее рук. Она сидит посреди кровати, как гейша, на коленях, руки лежат ладонями вверх. Такая красивая, нереальная. За последние две недели она немного поправилась, цвет лица больше не напоминает все оттенки зеленого, и жутких кругов под глазами нет. Сейчас, впервые за последнее время, она похожа на прежнюю Киру.
Она ждет. Ждет, что он скажет ей. Он стоит, спрятав руки в карманах брюк: босой, в рубашке на выпуск. Сейчас он меньше всего похож на грозного Александра Юрьевича. Сашка. Ее Сашка. Как бы он старался, то, что должно произойти – произойдет. Потому что она так решила.
Она закрывает руками лицо и падает на подушки, ее трясет от рыданий.
Он кидается к ней. Он не выносит ее слез. Обнимает, гладит по волосам и успокаивает.
Она поворачивается к нему, обнимает за шею, касается губами губ. Он смотрит на нее удивлено. Неужели не знал? Не догадывался? Какие же вы все мужики дураки! Придумал сам себе теорию, отобрал под нее факты и поверил, как в аксиому. Жизнь пластична, причудлива, в ней все немного не так, как мы представляем.
Он сдавлено спрашивает – выдыхая в ее губы:
- Кира, ты… что… ты… делаешь?
Его трясет от страха, от желания, от всех тех чувств, которые он скрывает даже от себя.
Она гладит его спину, успокаивая, смотрит в глаза. Он не выдерживает ее взгляда и перед тем как ответить на поцелуй, закрывает глаза.
Он отпускает свои желания на волю. Завтра и всю оставшуюся жизнь он будет жалеть, что не сдержался. Но он человек! Просто человек, он не может сопротивляться ее рукам, ее губам.
Он нависает над ней, целует робко, словно она его первая женщина. А может – так и есть? Впервые рядом с ним та, которую он желал так долго, и которая всегда была так близка и так недоступна. Он боится, что сейчас все кончится, и она рассмеется, и скажет что-то вроде: «Подурачились и будет». Но она молчит, шарит по его спине руками, выгибается, стремясь прижаться к нему всем телом. Не выдерживает и, запустив руку в его волосы, тянет его вниз, желая почувствовать на себе вес его тела. И он подчиняется. Он впервые ведомый, пока ведомый. Пока еще обрывочные мысли в голове удерживают картинку реальности целой, но пройдет минута или пять - и мир расколется.
Он, обуреваемый страстью – первобытной, дикой, неконтролируемой, забудет все свои табу, и обезумевший волк внутри него, вопреки всему, прорвется через преграду красных флажков и вырвется на свободу.
Он сдерет с нее одежду, она стянет с него рубашку, и отбросит в сторону. Он сожмет ее бедра так, что назавтра она увидит на них синяки. Он будет целовать ее так, что она не сможет даже стонать. Он исследует ее тело губами и руками, вдохнет и запомнит навеки ее запах – только ее – странное сочетание горечи запретного желания и сладости удовольствия. Он перевернется на спину, она, глядя на него сумасшедшими, подернутыми истомой глазами, поможет стянуть с него брюки и трусы.
Они не остановятся ни на мгновение, чтобы не дать себе возможности передумать, и когда он насадит ее на себя и выгнется, чтобы ощутить ее до конца, оба не испытают сожаления – только чистый восторг.
Окажется, что они подходят друг другу идеально, что без слов, на каком-то ментальном уровне они знают, предчувствуют каждое движение и желание партнера. Они будут заниматься сексом долго-долго, в перерывах они будут молчать: лежать в объятьях другу друга и молчать.
Когда у них кончатся силы и фантазия, он уснет на ее кровати, лежа на животе, обнимая ее одной рукой так крепко, что она не сможет уйти. А она будет лежать, изучать тени на потолке и улыбаться.
И впервые в жизни она поймет, что такое счастье.
_________________ Все бывает. Абсолютно все. Просто кое-что – редко и не со всеми. Но это не значит – ни с кем и никогда(с)https://litnet.com/ru/lina-palen-u412431
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
), как повернется судьба. Может им суждено развернуться и раскрыться рядом, а может врозь.
На какой это случай..... 
И Сашка держится из последних сил. А Кирюшка уже готова ко всему! 
