|
10
Август-2008
…Андрей заехал в агентство. Юлиана просила не приезжать, и всё же его машина появилась перед агентством ровно в 18:30, за полчаса до начала ужина.
Катя направилась к своей машине, Юлиана села к Андрею.
- Я думал, ужин с алкоголем, - глядя, как Катя открывает дверь синего «Форда», сказал Андрей. А он готовился. Надеялся, что повезёт обеих…
- Для Кати это не проблема. А потом, ты сам?
- Я тоже не пью. Сегодня.
Юлиана улыбнулась и, ничего не ответив, направила зонтик на лобовое стекло. Вероятно, это означало: «Вперёд!» Он завёл двигатель.
- Да, я забыла сказать тебе, Хмелин тоже будет, - небрежно, как будто это его совсем не касалось, заметила Юлиана.
- Хмелин? Что ему делать на ужине, который устраивает фонд?
- То же, что тебе. Только ты уже участвуешь в программе, а он присматривается.
- Присматривается…
На душу легла тень. Он так хотел оберечь Катю от подозрений, не давая повода их питать; он так радовался, что всё это время они ни разу не упомянули в редких разговорах «Фантану»... Теперь – неясно, как поведёт себя Хмелин; возможно, вызовет его на откровенный разговор и вынудит проявить заинтересованность. Да, честно говоря, ему и самому давно не терпится Хмелину в глаза посмотреть. Но ей же полуслова хватит…
Он внимательно следил за дорогой, и первые минуты паники сменились спокойным анализом. Всё просто: к Хмелину не подходить, все его попытки общения сводить на нет. Послать к чёрту собственное желание высказать ему всё, что накипело; в конце концов, ничего настолько важного, как Катя, в его жизни сейчас нет. Хоть «Фантана», хоть «Эм-Системс», хоть… Да, и «Зималетто» туда же.
Покончив с парковкой на стоянке отеля, в котором фонд арендовал ресторан, они втроём направились к отелю. Катя вела себя ровно, не шарахалась, но и особого энтузиазма не выказывала. Она вообще стала раскованней и иногда даже улыбалась ему – той своей ироничной, незлой улыбкой. Он так и не мог понять, как же на самом деле она относится к нему, к тому, что он появился в её жизни. Она этого не хотела – но и приняла ли она то, что это всё-таки случилось?..
А Катя вчера приехала домой рано - весь вечер она провела с дочкой. Был её день, "праздничный", как и 21 до этого. На торте, испечённом мамой, сомнительно красовались цифры «22», но Катя с причудами родителей не спорила. Хотят отмечать каждый прожитый внучкой месяц – она препятствовать не станет.
Как хорошо, что уже август, думала она, входя под прохладные своды вестибюля ресторана, видя немного поодаль безупречно-чёрную ткань костюма Андрея и ощущая уже привычный скребущий холодок. До осени недалеко… Ещё жара плавит губы, но предчувствие природы не обманешь. И в облаках уже ожидание клина журавлей, и в воздухе – запаха бессчётных маленьких костров, тут и там казнящих состарившиеся листья. И вторая, настоящая годовщина Аличе… Как идёт время.
Несмотря на то, что она даже слишком сильно это чувствует, июль казался таким бесконечным, таким безнадёжным. Она так устала. Ей всё трудней, иногда она чувствует, что увязает в чём-то, о существовании чего забыла. Как это Юлиана сказала… «Знаешь, Катя, я недавно одну вещь поняла: здравомыслие так же однобоко, как голые эмоции. Идеально, когда в сочетании…» Это верно, конечно. Другой бок, который в сторону севера, мхом зарастает и не нужен. И проще вот так, однобоко жить, а не поворачиваться, как планета, всеми боками к солнцу. Мох пропадает, кора истончается, становится уязвимой…
Но ведь к ней это не относится. «Неправда, - думала вчера Катя, лёжа с засыпающей Аличе и обнимая её. – Я могла бы быть такой, если бы у меня не было солнца. А оно есть, и второго - не существует». Это слишком много, даже для галактики. Второе солнце! Так, лампочка… Только почему-то не хочет выключаться…
Теперь, при свете дня, она представила наконец Жданову распорядителя вечера - Андрея Гусева, того самого, которого Андрей видел с ней. Студент-заочник, перешедший на последний курс университета, был увлечён фондом не меньше, чем своей учёбой. Он без конца рождал какие-то идеи, бегал по детским домам и интернатам, выбивал средства, благодарил спонсоров и устраивал благотворительные обеды и аукционы. Главной мечтой его было создание системы полного самообеспечения фонда, и от программы, разработанной Катей, он был без ума. А вожделенную систему разрабатывал сам – пока без особого успеха, она была не просто сложной и малопонятной, она была утопической, но в целом Катя восхищалась его молодой неуспокоенностью, чистым восторгом, верой… Наверное, это было узнаванием, ностальгией и ещё немножко жалостью, потому что все неизбежные шишки Андрея ожидали ещё впереди.
Они отошли от Гусева, и Катя стала искать глазами тех, с кем рассчитывала на этом вечере встретиться, и взгляд сразу же выхватил из толпы холёное лицо директора представительства «Фантаны». Не давая Андрею остановить её, она громко позвала Хмелина:
- Анатолий Сергеевич, можно вас на минутку? – и уловила покорное, побеждённое выражение на лице Андрея. Но она не может ждать, она должна хоть что-то делать, чтобы это поскорее закончилось.
- Вы знакомы? – спросила она, пока подходил Хмелин.
Он с грустью посмотрел на неё.
- Кать, это обязательно?
- Я просто могла бы вас познакомить…
- Я знаком с Анатолием Сергеичем, - переводя взгляд на Хмелина, сказал Андрей. Тот улыбался, уже протягивая ему руку.
- Хорошо. Тогда я оставлю вас.
…Каким ровным, спокойным голосом она говорит! Что это – выдержка или уверенность, что сможет защититься? Он уже стал привыкать к тому, что она считает – ей нужна защита от него. От него, порой уже не способного бороться с тоской безысходности. В первый раз это случилось ночью – он проснулся и понял, что глуп. Глупа его надежда, глуп его оптимизм. Его предположение, что Катино счастье зависит от него, - он всё ещё думает, что они неразрывно связаны?.. После того, как он понял, что сам считал так всегда, - принял за данность. А всё уже могло быть не так. И Малиновский мог оказаться прав, и она сама там, в самолёте, не так уж не права… По сути, она говорила тогда правду – её лицо, глаза, непривычно уверенные руки, весь её независимый вид. Потом… От неожиданности она растерялась, он видел её бледной, опускавшей глаза, видел в них страх - и предположил, что всё осталось по-прежнему. Что же делать, если её недоверие и любовь сейчас идут рука об руку. Но женщина, которая отошла от них с Хмелиным, не боялась и не любила, он мог бы поклясться, если бы это не была его Катя…
Вот о чём он думал, слушая Хмелина. От разговора в памяти остался какой-то сумбур. Потом он помнил только лощёные щёки и чувство превосходства, которым дышало всё тело Хмелина, его голос, его взгляд. С лёгким недоумением Андрей обнаружил, что, в сущности, ему абсолютно всё равно, чем закончится цепь акций, предпринятых «Фантаной» против «Зималетто». И это немного встревожило его. Привести бы в равновесие своё отношение к фирме и к Кате, иначе он потеряет опору, единственную, оставшуюся в жизни на данный момент.
И, лёжа в очередной раз без сна в последующие дни, он переворачивался на спину, долго и глубоко вдыхал кондиционированный воздух. Но испарина всё равно выступала на лбу: а что, если и эта мысль ошибочна? Ведь все его беды - от слишком сильной зависимости от фирмы, которую удалось наконец ослабить, если не оборвать... И его спокойствие – это следствие того, что он вырос, ведь недаром он понял, что оторвался от отца. И Катя здесь ни при чём, Катя ничему помешать не может, она всегда помогала ему…
…Но об этом он думал позже, а сейчас - суть сообщений Хмелина сводилась к одному: у «Фантаны» всё великолепно. Продажи прошлой коллекции идут успешно, на демпинге они только выиграли; из Милана привезли новую коллекцию – и Юлиана с Екатериной обеспечивают ей достойное обрамление… Хмелин даже похвалился «лицом» коллекции: оказывается, им станет Валерия Изотова, превратившаяся за последние годы в одну из лучших моделей Москвы. Это сообщение Андрей тоже выслушал равнодушно… Он искал в толпе Катю, но она, видимо, уже ушла за «кулисы» – как же без неё. В это самое время директор фонда уговаривал её стать ведущей, поскольку никто лучше неё не знал итальянского направления работы фонда...
Катя не соглашалась. Чистое, улыбчивое лицо Маши Тимохиной возникло за плечом Олега Петровича, и она обрадованно подозвала её. Вот кто может без ущерба для доклада представить его. Маша уже целый год была её главной помощницей.
Освободившись, она вышла в зал и, встав поодаль, наблюдала за Андреем и Хмелиным. Пару раз на лице Андрея мелькнуло заинтересованное выражение, но в целом он выглядел равнодушно. Сейчас Хмелин отойдёт, и отсутствующее выражение изменится. И он пойдёт звонить Малиновскому: судя по масляному взгляду Хмелина, он сообщил ему о Изотовой. Вот и правильно, от Изотовой им будет больше толку, чем от неё. А с ней он, как всегда, зря теряет время…
Она провела рукой по лицу, по волосам, словно снимая наваждение. Стоит ей примириться с его присутствием – старые призраки поднимаются с пепелища во весь рост, и на всём появляется налёт гари, налёт лжи. Она бы и рада освободиться, отпустить его – но она больна его ложью, его раздвоенностью, его кажущейся искренностью до конца своих дней. В нём всё неправда, всё фальшь. Вот почему даже в самые чистые, прозрачные дни она порой не могла понять его…
Но в ней же не было уже ни сильных, ни унизительных, слабых чувств. Ни злости, ни ненависти, ни даже презрения; ни постыдной слабости от того, что продолжает любить… Тот день, когда она узнала о беременности, примирил её с этой любовью. Когда сошла вся пена, улеглась, она поняла: вот кого она будет любить без борьбы, без тёмных пятен, без стыда. Аличе была для неё им самим – хорошим, добрым, искренним. Она заменила его дочерью, и до того дня, пока он сам не появился, жила в ладу с собой. Но он появился, и над всем этим нависла опасность. Раздвоение стало явным, выпятилось, и из-за того, что существовала Аличе, ещё сильней.
…Возможно, если бы у Андрея с Кирой всё сложилось, он бы не был так настойчив сейчас. Понял бы, что идея с «Фантаной» не прошла, и оставил её в покое. Но своего образа жизни он, похоже, и после свадьбы не изменил: ему скучно и не хватает очередной победы, да ещё и Кира устала, видно, это терпеть…
Он говорит, что раскаивается и любит её; думает – она всё та же дурочка, бежавшая за ним по первому слову. И наверняка надеется, что она ещё будет ему полезна, а может, и реванш с «Фантаной» пока не выбросил из головы. К примеру, она могла бы провалить сроки выхода каталога – почему бы нет, по его мнению?.. А что касается самой этой мести – да, первым, пожалуй, он не стал бы топить конкурента, но… à la guerre comme à la guerre, как говорится. На войне как на войне…
…Вездесущая Варвара Савельева из «Планеты красоты» перехватила его, едва он отошёл от Хмелина. Если абстрагироваться, это хорошо, что на ужине много журналистов, она сама заботится об этом, даже рассылает в редакции списки спонсоров. И за интервью она не беспокоится: представительские функции всегда удавались ему блестяще, лучше от лица спонсоров никто программы не представит. Но видеть, как он позирует перед фотокамерой… Её вспышки совпадают со вспышками боли: щелчок – удар, щелчок – колени слабеют… И зачем мама тогда показала ей тот журнал…
Март-2006 – январь 2007
…Если бы она не видела журнал, всё могло бы быть иначе. После того, как перед ней легла доверенность с печатями, а она дополнила их своей подписью, - стало легче. И после разговора с Кирой - стало легче. Но он продал права на освещение свадьбы одному из популярнейших журналов, изданиями которого пестрили все прилавки Москвы. И от безжалостной обнажённости его успеха, его устроенности, счастья, наконец (любовь никогда не была для него залогом счастья) она в буквальном смысле сломалась: перегнулась пополам и ловила шёпотом («Мама, не надо врача… мама, пройдёт…») воздух, который и так в то время был для неё драгоценностью. И сердилась на себя: ведь всё предсказуемо, ведь так и должно было быть, так почему же, почему же ей так больно?!.. Ответ был очевиден: она надеялась, что он поступит не как фальшивый – как просто запутавшийся человек. Повинится, скажет прости – за всё, не разбирая, где больше, где меньше… Но это было несовместимо с ним – с тем, кем он считал себя. Непогрешимым, хозяином. Владельцем всего, к чему прикасался, - а разве можно у вещей просить прощенья?..
Не разбираясь больше, она постаралась забыть об улыбках, которыми ослепляли журнальные страницы Андрей Жданов и его жена. Что ж, оказалось, что от предсказуемости боль не меньше; а её жизнь закончилась, и незачем из-за этого поднимать шум.
…Последнее было решающим для всего. Папа выяснил, что мнение соседей, большинство из которых он не знал даже в лицо, - важно. Настолько, что оставаться в доме он не мог. Ведь он тоже старался забыть – о том, как плакал, сидя за кухонным столом. От бессилия, от того, что ему не оставили иллюзий. Таких уютных, он так в них верил. Правда была глубоко неприятна ему, он её не любил и побаивался. И правда всегда отвечала ему тем же: не любила и побаивалась, чтобы не связываться. Но Катя связала их, они теперь были как сиамские близнецы – полковник Пушкарёв и правда. Он оплакивал свою утерянную свободу, как ребёнка, как саму Катю – которую тоже потерял. Ту, что работала по ночам и разницы между мужчиной и женщиной не знала. Та, выдуманная, Катя была его дочерью, эту, закрывающуюся в ванной по утрам, он не знал. Но нельзя было «поднимать шум» - в это он верил свято и за это уцепился. Занявшись переездом, в один прекрасный день он перестал требовать имя, незаметно для себя стал Катю узнавать и полюбил её заново, уже другой, послушной любовью. А может, годы сказывались; а может, он понял, что ничего изменить нельзя. Он стал молчаливым, часто задумывался, глядя в одну точку, и делал всё, что можно было «делать». Убирал от строительного мусора недостроенный второй этаж, пристально наблюдал за сборщиками мебели, белил деревья в саду. Дом был старый и требовал ухода, и тоже старому Пушкарёву только того и нужно было…
Дом как вариант понравился сразу: в хорошем, благоустроенном посёлке, но в то же время не модном и располагавшемся далеко от шоссе. И всё-таки сумма, названная маклером, не устроила. Катя уже не работала и просить помощи у Юлианы не могла, даже договорившись, что к Новому году выйдет на работу. А деньги нужны были не только на дом. Она не спала душных летних ночей, думая о том, как вот завтра придёт в агентство недвижимости, и всё начнётся сначала, и, может быть, они вообще ничего не найдут, потому что цены на недвижимость за городом резко выросли.
Но Зорькин неожиданно устроился на хорошую должность в банк. Кандидатов было много, опыта у них столько же, и надежды у Зорькина - никакой. Однако менеджеру по кадрам, вероятно, понравилась наглость того, кто уже ни на что не надеялся, и он решил рискнуть. «В последний раз я так радовался, когда в МГУ поступил», - важно усаживался на единственную оставшуюся в пустой кухне табуретку (папа поспешил распродать старую мебель) новоиспечённый банкир. Они ещё немного пожили без мебели, но в первую же неделю Колька оформил договор на льготный кредит для работников банка и одолжил недостающую сумму. Он же позже, зимой, давал им свой внедорожник – другой автомобиль в занесённом снегом посёлке был практически бесполезен. А Катя, выйдя на работу, сразу же, как появилась возможность, купила «Форд», чтобы ездить в город. Всё более-менее устроилось; в январе она уже без страдания и даже тепло приняла новость о рождении сына в семье Ждановых-младших – для чего же тогда создавать семью, если не рожать детей. Тем более, что, уже начиная с раннего лета, журналы пестрили подробностями счастливого ожидания… Она просто взяла трёхмесячную дочку на руки и прижала её к себе. Ей предстояла первая после «декрета» поездка в Италию – и вторая в жизни, и она не знала, как оставить дочь и остаться без неё.
После первой поездки она полюбила эту страну как родину, ведь там могла хотя бы иллюзорно дышать. Вообще, главной в её состоянии была нехватка воздуха; за следующий месяц она дважды теряла сознание, один из них – не дома. Увидела у кассы яркую обложку того журнала – никаких фотографий на ней не было, но ей хватило только заголовка в анонсе, чтобы вспомнить всё. И, более-менее сносная до этого, духота супермаркета навалилась на неё, закутала в себя, и очнулась она прислоненной к столику, на который обычно складывали пакеты покупатели. Прислоненной неудобно, больно, почти лёжа, но у администратора не было времени заботиться об удобстве, потому что она была занята тем, что панически заглядывала ей в глаза и безуспешно вспоминала две цифры набора скорой помощи. Катя пришла в себя быстро, но ещё какое-то время пришлось лгать, что всё в порядке и она вполне нормально может уйти.
Она вернулась домой и спросила у мамы, больно ли делать аборт. Елена Александровна заплакала и сказала, что больно. А потом заболит ещё больше, и будет сниться, даже если родится хоть десять детей. Катя снова вышла на улицу и шла без цели, разглядывая людей. Одного за другим, одного за другим. Её ребёнок тоже станет человеком и тоже когда-нибудь вот так пойдёт кому-то навстречу. А если она сделает то, что сказала маме, не станет и не пойдёт. Какая же она дурочка, если подумала, что такое возможно.
…Так вот, она стояла у кроватки с тёплым комочком почти у самого своего лица. Аличе по-взрослому серьёзно разглядывала её. Она назвала её Алисой и называла Аличе – это было смешанной данью любимому Кэроллу и итальянским вечерам. У Алисы были синие глаза, которые в неверном свете сумерек иногда казались сиреневыми. И потом, когда уже ясно стало, что с синевой придётся проститься и глаза приобретают глубокий шоколадный оттенок, сумерки продолжали дарить ему сиреневую тень. И Катя порой вспомнит о чём-то, вздрогнет и посмотрит на дочь внимательно: не пропало ли волшебство. Но волшебство оставалось на месте… Она стояла и думала: как? Как я уеду и буду там, а она будет – здесь? И, главное, я знаю, что так и будет, и всё будет хорошо, я вернусь, и опять мы будем счастливы… И всё равно боюсь. Не хочу. Не могу… Впервые в жизни она ТАК была связана с другим человеком. «Значит, я люблю её больше», - вдруг прошептала она.
«Нет, это всего лишь означает, что ты любишь его ещё больше, чем раньше», - через минуту ответил кто-то внутри. Она вздохнула. «Да, люблю, - ответила она, не возражая. – Тебя…», - и поцеловала дочку множеством ласковых и благодарных поцелуев.
В тот день она поняла, что не страшно и не стыдно его любить…
Август-2008
…Он подошёл и посмотрел ей в глаза. Ослабев от воспоминания, она несколько секунд растерянно, беззащитно смотрела на него. Но потом – откуда что взялось – улыбнулась и поздоровалась с проходившим мимо знакомым из фонда.
Вот так же было и в тот страшный вечер. Она вернулась домой и увидела, что её ждёт Коля. Он не хотел её пугать, но дело было сделано: Андрей уже во второй раз был в посёлке, видел папу, расспрашивал о ней… И Коля, Коля сказал ему об инструкции!.. В неё словно выстрелили - она очнулась от умиротворения, установившегося в удалённом отношении к нему… Бессонная ночь протрезвления – и к утру во все окна уже заглядывал страх. Он принуждал действовать, он делал её решительной. Если Андрей доберётся до Алисы, если погубит, как когда-то её, - убьёт последнюю возможность не чувствовать в нём врага. Их жизнь снова превратится в руины, и на всей территории – война… А она не хотела войны, она примирилась с ним и хотела, чтобы то же чувствовала в нём, далёком, Алиса… «Уйди, уйди», - беззвучно молила она его в самолёте…
…Молила и сейчас. Но он не уходил. Он вдруг спросил:
- Катя, у тебя есть кто-нибудь? – и она посмотрела на него уже осознанным удивлённым взглядом.
…Она думала, что успела, но это он успел – увидеть секундный испуг. Значит, правда, подумал он.
- Что вы имеете в виду?
- Не что, а кого… Ты же понимаешь, о чём я.
Ах, да. Ему нужно расчистить себе путь. Она и забыла.
- Если даже так, вы имеете к этому отношение?
- Нет. – Он опустил голову. – А в общем, да… Катя, я ушёл от Киры. Я не мог больше жить с ней. Я ни о ком не могу думать, кроме тебя, мне никто не нужен, кроме тебя. Я всё вспоминаю…
Но она не слушала его, бледнея всё больше. Одно из воскресений недавно. Солнечный день, парк. Вынужденная вернуться к машине, она не нашла родителей и девочек в том месте, где оставила, и искала их. Зашла вглубь парка, к фонтану, и на полукруглой длинной скамье увидела Киру Воропаеву… Киру Жданову… а может, уже не ту и не другую, потому что властно и уверенно её обнимал темноволосый, незнакомый Кате, мужчина.
И вновь ни о чём больше она тогда не думала, только об Аличе. Бросилась к ней и попыталась побыстрее увести – но нельзя было тревожить родителей, и ещё какое-то время им пришлось провести в парке…
А теперь – вот оно. «Я ушёл от Киры…» В каком-то фильме было нечто подобное: неверного мужа выставляют за дверь, а он гордо приходит к любовнице: я ушёл… ушёл сам…
Только Кира «выставила» его из-за себя. Из-за того, что пытается наконец сама стать счастливой.
- Доклады начинаются, - как только он замолчал, делая над собой усилие, немыми губами произнесла она и медленно перевела взгляд на сцену. Он хотел что-то сказать, но зазвонил мобильный. Всё-таки не выключил, хоть Юлиана и предупреждала его.
- Извини, я на минутку…
На вечность. Навсегда…
Подошла Юлиана, тронула за локоть.
- Тяжело?..
- Всё в порядке, Юлиана. Спасибо за поддержку, за то, что ведёте себя так, что он ничего не подозревает…
- Да ты плачешь уже. – Юлиана огляделась по сторонам, нервно похлопывая мобильным по руке. – Неудачное время, Катюш, не сможем поговорить…
- Вам показалось, что вы... Я в порядке. – И уже тише, опустив голову, Катя добавила: - Но долго это не продлится. Только что он сказал мне, что ушёл от Киры из-за меня, сам, а я знаю, что это не так. Юлиана, я устала. Я что-нибудь сделаю. Я всё ему выскажу… а это глупо, я не хочу вообще объяснять ему…
- И правильно, правильно, - улыбаясь знакомым, цедила Юлиана. – Конечно, глупо. Но поговорить всё-таки нужно. И это сделаю я…
- Может, он уйдёт? – Слеза уже катилась по щеке. – Поймёт и уйдёт сам?
- Не знаю. Пока не знаю. Для этого и нужен разговор. А теперь забудь и успокаивайся. Маша выступает…
Но вскоре вернулся Андрей - вернулся бледный, подавленный.
- Мне нужно уйти, - из-за волнения громче, чем следовало, сказал он, и окружающие оборачивались на них.
- Пожалуйста, конечно...
- С прессой я всё уладил, всё прошло хорошо. Если понадоблюсь, телефон на связи. – Ему не терпелось уйти.
- Иди, иди, Андрюша!.. – Юлиана немного удивлённо смотрела на него.
Он повернулся и стал пробираться к выходу. Катя обрадованно, почти торжествующе смотрела ему вслед. А слеза продолжала по щеке катиться…
Заболел Артём; высокая температура, не сбивается, подозрение на грипп. Андрей вскочил в машину и чертыхался, стоя в пробке на выезде. Кому нужны эти собрания, интервью, это спонсорство, если он не сможет помочь собственному сыну! И она вот так: печётся о чужих, потому что нет своего. И не хочет, чтоб был, а ведь он мог бы дать ей… Чувствуя, что от сумбурных, отчаянных мыслей начинает кружиться голова, он утопил ногу в педали газа.
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Такое какое-то щемящее грустное чувство...Сначала вроде бы и думала: так им и надо этим кардиналам де Брикассарам, Родикам, Андреям каким бы Ждановым он ни был, за то , что " не выбрали любовь",не оценили то , что самое важное в этой жизни...А сейчас- щемяшее грустное чувство...Что все так - не счастливо...Пока?
Фиговые это каналы, Андрюша... Придётся самому... 
Так сильно и грустно. Вообще глава отличная - как ил взбалтывает со дна души 
Наташа, спасибо 
........ а уж цитаты один другого краше ......... :
Как ты, natally, их помиришь? 
