|
8/22
Радуга. Яркая, цветная, переливающаяся… Раскинувшаяся огромным полукругом над пустой, жёсткой, чужой землёй. Здесь нет гор, морей, шумящей листвы и настоящего тепла. Мёртвая, холодная, металлическая радуга. Обманчивый мираж в пустыне сердца.
Он лежит здесь, в чужой квартире, на чужой постели, и случайная попутчица, которую каким-то стихийным буйным ветром занесло в его жизнь, дарит ему радугу. Она держит её в своих руках, протягивает ему: на, бери, она твоя… А он отталкивает радугу и отворачивается.
Он опустил руки ей на плечи и тихонько отстранил её от себя. Она замерла на несколько секунд, он видел её макушку, её блестящие тёмные волосы… Потом она подняла голову и повернула к нему раскрасневшееся лицо. В глазах были обида и вопрос. Он вздохнул и, не отрывая рук от её плеч, потянул её на себя. Она приподнялась, запахнула свой халат, подтянулась вверх и склонилась над его лицом, испытующе вглядываясь в него. Он прикрыл глаза, словно не замечая этого, и продолжал обнимать её одной рукой. Наконец и она улеглась, положив голову ему на плечо.
- Я буду ждать, - вздохнув, прошептала она, и он почувствовал прикосновение её тёплых губ к своей коже. – Столько, сколько нужно.
- Не говори глупостей, - проговорил он, не открывая глаз. – Это так, минутная слабость…
- Ничего себе слабость… Ты на себя наговариваешь…
- Не говори глупостей, - повторил он. - Скажи лучше: сколько мы проспали?
- Долго-долго. Почти весь день, - и она улыбнулась. – Ты же видишь, уже темнеет… Ты помнишь хоть что-нибудь?
Он ответил не сразу. Потом решительно помотал головой на подушке.
- Нет. И ничего не рассказывай мне. Я ничего не хочу знать.
Она кивнула послушно.
- Не буду. Ну, а вдруг… это всё-таки правда, и у них там действительно что-то случилось? – И тут же она почувствовала, как напряглась его рука у неё под головой.
Она сказала это на свой страх и риск, зная, что ему не нравится, когда она начинает говорить о его жизни. Но – вот не выдержала, поддалась соблазну. Уж очень был он каким-то притихшим, добрым, даже домашним. И он неожиданно откликнулся, не разозлившись на неё.
- Ага. И ещё вдобавок повзрывалось всё к чёртовой матери. Как раз когда в Лондон надо лететь. Да и не принял бы меня там никто. Без… в общем, чушь это. – И вдруг он встрепенулся, открыл глаза и, повернув голову, посмотрел на неё: - А чего это ты разговорилась про это? Других тем нет?
Она протянула руку и успокаивающе погладила его по щеке.
- Ну, а вдруг бы ты потом пожалел? И разозлился бы на меня…
Он улыбнулся.
- А так твоя совесть чиста? И можно дальше валяться тут до полного отупения?
- А что, разве плохо? Была б моя воля, я бы вообще не выходила…
- Не плохо, Анька, не плохо… Но и домой же нужно как-то добраться.
Она помолчала немного, потом тихо спросила.
- Зачем?
- Что «зачем»?.. Зачем домой ехать?
- Ну, да… оставайся у меня… Утром я тебе завтрак приготовлю, пойдёшь на работу… Что тебе дома делать? – Она снова помолчала и всё же решилась: - И вообще, как ты живёшь? Тебе ведь даже постирать некому…
- Ничего, машину я и сам в состоянии включить. - Он резко вынул руку из-под её головы и, поднявшись, сел на постели, но тут же, поморщившись, снова прилёг на бок спиной к ней. Она испуганно вскочила и, перегнувшись через него, заглянула ему в лицо.
- Больно, да?.. Ну вот, я так и знала, я же просила тебя не связываться с ними… Давай «скорую» вызовем, вдруг что-нибудь серьёзное…
Он раздражённо повёл плечами и, превозмогая боль, поднялся с дивана. Потом медленно повернулся и посмотрел на неё.
- Аня, давай договоримся: я сам буду решать, что для меня серьёзно, а что нет. Я сказал: мне надо домой. И точка.
- Ну, давай хотя бы я помогу тебе машину забрать со стоянки… Ты же пил сегодня…
- Я сказал: нет! – вдруг рявкнул он, и лицо его потемнело.
Она поникла, сжалась вся в комочек и повернулась лицом к стене. И почти сразу же почувствовала его руки на своих плечах.
- Ну, Ань, не обижайся… Просто ты… ты иногда выводишь меня из себя. Я ненавижу эту опеку, можешь ты понять или нет? – Она кивнула, не поворачивая головы. – Ну, всё… - Он глубоко вздохнул и распрямился. – Я сейчас оденусь и поеду. Не провожай меня. Вечером позвоню… может быть. Пока.
- Пока… - глухо проговорила она.
***
Вечерний город был залит огнями. Он медленно выводил машину из потока, вливающегося на стоянку около вокзала.
Выехав на проспект, вдавил ногу в педаль газа и понёсся по прямой, как лента, дороге. Как жаль, что не удастся долго ехать вот так, ни о чём не задумываясь, всем телом ощущая невесомую лёгкость, которую может дать только скорость. Всё это только до ближайшего светофора, и потом снова с начала, и снова до светофора…
Может, выбраться в выходные за город, куда-нибудь подальше от всех этих огней, машин, светофоров? К родителям… И в саду так пахнет землёй и листьями, особенно сейчас, осенью, и лес шумит вдалеке, призывая скрыться от всех проблем под своим надёжным, уютным кровом. Надо будет сказать Кате…
Как же его колотит. Бросает то в жар, то в холод, накатывают волны прилива и отлива… Вот и сейчас словно опалило огнём, и так больно вдруг стало, как будто и вправду внутри горит и скукоживается что-то. Как будто ещё что-нибудь осталось. Как будто ещё что-то может гореть. И в глазах туман… Или это просто очки запотели?
Хорошо, что Аня сберегла очки. Бросалась на его обидчиков в поезде так, как будто сама хотела поубивать их. А потом чуть не испепелила взглядом официантку, которая, помогая ей поднимать его, сказала: «Мужчине с такой внешностью нельзя драться…». При воспоминании об этом он усмехнулся. Он видел и помнил всё, это только Ане казалось, что он был в невменяемом состоянии. Знал, что она просидела рядом с ним без сна всю ночь – сначала в поезде, потом у неё дома…
Забавная. Смешная. Думает, что ухватила за хвост жар-птицу – воплощение всех своих женских грёз. Но разве так бывает? Разве бывает так, чтобы – без ответа? Чтобы – вхолостую? Чтобы – как будто игра?
Но разве сам он не знает, каково это? Разве сам не читал в глазах отчуждённость, зная при этом, что лишён свободы навсегда?
Вооот... а теперь словно ледяным ветром подуло, и испарина выступила на лбу. Отлив… Пить меньше надо, вот и всё. А воспоминания тут ни при чём.
Так о чём же он думал?.. А, да, Аня. Она пробила брешь в его невинном иронично-добродушном отношении к ней, осмелившись пойти дальше. Он только выплывал из сна, пребывал в блаженном состоянии полудрёмы, когда вдруг почувствовал, что плечо его опустело, что её нет рядом с ним… И почти в тот же миг понял, что ошибся, что она просто передвинулась ниже. Прижалась к нему обнажённой грудью, начала ласкать его, он окончательно проснулся и несколько минут боролся с собой. Подумал, что, возможно, так будет лучше, проще, понятнее… Раз то, что желанно, недосягаемо и заперто на сто замков. И часовой поставлен у дверей – забота о нём же. А здесь всё зазывно приотворено, без замков, без стражи… И тепло. Очень тепло.
Но тепло – как будто на Марсе, на чужой планете, согревающейся огромным, но искусственным светилом… И всё равно хочется туда, где сейчас холодно, но остались следы. Где всё пронизано ожиданием и глупой, тысячу раз оболганной, униженной, дрожащей и забитой, но, несмотря ни на что, всё ещё живой надеждой.
И он ничего не смог поделать с собой и отверг Аню. А она сказала ему: я буду ждать… И здесь ожидание. И здесь надежда. Такая же глупая и много раз униженная, но тоже каждый раз словно рождающаяся заново.
И она заботится о нём. У него, видно, на лбу написано, что он слаб и нуждается в помощи.
И зачем, зачем он всё рассказал ей? Не разобравшись ещё, не проанализировав, не просчитав последствий, вывалил всё внезапно открывшееся ему – и на кого? На ту, которая была дороже жизни, на ту, которую…
И он внезапно вспомнил свою вторую ночь с ней. Вторую ночь в жизни – с ней. И таким неожиданным, таким новым показалось ему это воспоминание, что волны прилива и отлива – горячая и холодная – столкнулись у него внутри и, слившись в одну, затопили его таким теплом, которого не могли бы дать и тысячи искусственных солнц. Он вспомнил свою внезапную бездыханность при виде её оголившихся рук, так по-зимнему непривычно ослепивших его своей обнажённой белизной, её какую-то кошачью, гибкую грацию, с которой она соскальзывала с его колен на постель, её нежное сбивчивое дыхание, которое подхлёстывало желание сильнее всех изощрённых приёмов любви, свойственных опыту и привычке...
Он редко в эти годы вспоминал об этом – слишком давно уже он любил её, слишком давно всё изменилось вокруг него и стало другим, а главное – стал другим он сам, и странно было вспоминать ему то казавшееся нереальным время, когда он не любил её, а только жалел, или, по крайней мере, ему казалось, что не любит, а только жалеет.
И вот внезапно вспомнил – во всех подробностях, вспомнил все свои мысли, все ощущения. И это воспоминание, причудливым образом переплетясь с сегодняшним разговором с ней, вызвало в нём вдруг такое отвращение к самому себе, что на какое-то время ему стало трудно дышать. Что он сказал ей? Как вообще он разговаривал с ней?!
Он ведёт себя как избалованный, развращённый постоянным вниманием подросток. Отец прав. Он вечно испытывает её терпение, мучает её, взять хотя бы то, как он вёл себя во Франции. Что она почувствовала, когда обнаружила, что он повинен в случившемся с Малиновским? Что она должна была почувствовать? Омерзение, и только. Подтверждение тому, что открыла в нём тогда, несколько лет назад, найдя инструкцию Малиновского. А она… она ещё слушала его, и жалела его, и терпела его оскорбительные выходки…
Смутное воспоминание шевельнулось в нём. Ну да, конечно, эти мысли уже приходили ему в голову – на освещённом солнцем крыльце клиники в Левилле, в то короткое время лёгкости и освобождения, когда он принял решение и наконец успокоился. Но она снова опередила его, и всё началось сначала…
И теперь она не хочет опережать его. Даже ценой успешной работы компании, с риском сорвать крупный проект. И как отец пошёл на это? Что она сказала ему, как убедила его? Никогда на такие встречи он не ездил с ней, а тем более – вместо неё. Если она сама спускалась на производственный этаж, чтобы разобраться с браком ткани, то что говорить о подтверждении договорённости об участии в одном из крупнейших мировых показов?..
Он уже летал в Лондон на предварительные встречи с организаторами показа – несколько раз с отцом, несколько раз один. Было это как раз в то время, когда каждое неосторожно сказанное слово, каждый искоса брошенный на него взгляд он умножал во стократ и расценивал как прямое обвинение в собственной несостоятельности. И вот в этом своём состоянии подозрительности и сомнений он вёл переговоры – сперва неохотно, словно отбывая повинность, как делал уже всё в последнее время, но потом как-то втянулся, заинтересовался, и даже показалось ему в какой-то момент, что и английские партнёры остались довольны им. Но потом он снова услышал слово «лично» - и сник, и выбросил из головы заинтересовавшие его задумки, и опять замкнулся в своём мрачном одиночестве.
Как бы ни был он хорош для них, даже если это правда, - они ждали её, и никто не смог бы заменить её, даже сам папа римский. Но, раз она пошла на это – может быть, ей удалось договориться с ними? Но как? Непостижимо.
Что она задумала? Как далеко готова она пойти в своей борьбе? Может быть, уже хватит отмахиваться от всего этого, бросаться на пол и сучить ногами, как истеричный ребёнок, у которого отняли любимую игрушку?..
И вообще… В этой истории много неясного. Уж очень глупой выглядит её ложь о происшествии на производстве. Такими вещами не стал бы шутить никто, тем более – она… К тому же, он бы ещё не успел доехать до аэропорта, как её обман раскрылся бы, она ведь должна была понимать это.
И вдруг с внезапной ясностью, как будто впервые, как всегда бывает после долгого похмелья, кода трезвеешь и постепенно приходишь в себя, он вспомнил каждое её слово, и его словно током ударило от мгновенного предположения, что она говорила правду. И ведь тогда её фраза: «тебе будет жаль» - просто ничто по сравнению с тем, что он испытает на самом деле.
Надо немедленно проверить это. Убедиться в том, что он был прав, и потом уже спокойно обсудить с ней всё, объяснив, что это не метод.
Он бросил взгляд на часы. Уже поздно. Но в любом случае в здании всегда есть охранник, и он может от него узнать всю правду.
До дома оставался всего квартал. Въехав во двор, он припарковал машину у обочины и достал телефон. Набрав номер охраны, напряжённо вслушивался в длинные гудки. Наконец в трубке раздался низкий голос охранника.
- Добрый вечер, - сказал Андрей и удивился тому, как ровно звучит его голос. – Это Жданов. Могу я узнать, с кем говорю?
- Охранник Белов Пётр. Здрасьте, Андрей Палыч.
- Пётр… тут такое дело… Я звоню Екатерине Валерьевне, в её приёмной никто не отвечает, мобильный отключён. Вы не могли бы сказать мне: давно она ушла?
- Да нет, Андрей Палыч, что вы! – удивлённо протянул охранник. – Не может быть, чтобы не отвечали. Амура на месте, только что звонила мне, что Екатерина Валерьвна через пятнадцать минут спускается, чтобы я машину к крыльцу подогнал…
- Значит, она ещё в здании?
- Ну конечно, здесь же такой переполох был, не позавидуешь… Весь день была в здании, вот только сейчас уходит, я же говорю, её секретарша звонила…
- Всё, всё, Пётр, спасибо. Вы мне очень помогли, всего доброго. – И он задумчиво опустил руку с телефоном на руль. Надо пока запретить себе думать о последствиях и раскаянии, потому что тогда он уже ничего не сможет сделать. А делать что-то надо. Хотя бы – увидеть её, оправдаться перед ней, и в любом случае надо быть рядом, там, в «Зималетто». Не такой уж он подонок, чтобы быть безразличным к тому, что случилось в компании. А ведь это - почти катастрофа, и отец… И об отце надо запретить себе думать тоже. Потом, потом, когда он останется один в своей пустой квартире, можно будет вволю лить слёзы и рвать на голове волосы.
Когда он останется один... И вдруг безумная надежда вновь озарила его, и вновь повлекла за собой в далёкие желанные высоты... Быть может, ему удастся убедить её. Теперь, когда он успокоился, когда понял многое, быть может, и она поймёт, что все эти жертвы ни к чему и они всё равно должны быть вместе. И тогда…
Чувствуя внутри дрожь от нетерпения, он бросил телефон на соседнее сиденье и, повернув ключ в замке зажигания, вывел машину со двора.
-----------------------------------------------------------------------------------
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Спасибо,Натали, что каждой своей главой вызываешь бурю эмоций, пусть даже и не радостных. 
) Обожаю Вашу образность!
Там же Малина ждёт Катеньку у Зималетто. 
А Екатерина Валерьевна спустится через 15 минут.... 
Неприятное, честно говоря, ощущение 
Но, видно, такая уж планида у Андрюхиных не-Кать - быть Анями... 