|
Глава четвёртая
Самолёт прилетел рано. Павел успел заехать домой, принять душ и даже немного отдохнуть с дороги. Ровно в десять он поднялся, набрал номер Катиного мобильного и, предупредив о приезде, принялся одеваться.
Андрей ошибся в своих расчётах совсем немного, но определяюще. Не знай Павел о личных отношениях, связывающих его сына и Катю, ему бы и в голову не пришло придавать значение отъезду Андрея, даже такому длительному. Он во всём положился на Катю, и это предполагало одобрение любых предпринятых с её участием шагов. Назначение Андрея на президентский пост было первым таким шагом, а последующие только укрепляли Павла в правильности своего решения. И, если бы не тревожные признания Маргариты, поводов волноваться не было.
Если бы не признания.
То, что он узнал, несколько меняло картину, как смена освещения в течение дня делает неподвижный объект неуловимо другим. И, кивнув беззаботно в первую минуту после Катиного звонка, - в следующую он нахмурился, а потом задумался, и результатом размышлений стал заказанный в Москву авиабилет.
Деловые переговоры, которые он вёл в Лондоне, выходили на пик и были слишком важны, чтобы позволять себе или другим рисковать. И даже малейший сбой в работе налаживаемого Катей с Андреем механизма ставили его усилия под удар. Не то чтобы угроза стала уже реальной, но для того он и отдал бизнесу столько лет, чтобы вовремя предотвращать угрозы.
- Катя, я знаю о том, что связывало вас с Андреем, - без обиняков заявил он, следя за изменениями её лица. Изменение было предсказуемым – она побледнела. – Ответьте мне только на один вопрос: отъезд Андрея как-то связан с этим? Или я зря беспокоюсь и ничего, кроме бизнеса, в этом вашем общем, как вы мне сказали, решении – нет?
Катя отклонила голову, а потом и вовсе отвернулась почти спиной. Он вдруг почувствовал всю неповоротливость, всю неуместность (потому что занимало много места) своего поведения. Несмотря на всю свою толстокожесть, ему всегда удавалось избегать бестактности, теперь - впервые в жизни он был бестактен, и впервые ему было стыдно за это.
- Павел Олегович, не беспокойтесь. – Катин голос звучал глухо. – Никакого вреда ни здесь, на месте, ни в Лондоне поездка Андрея Палыча не причинит. Напротив, рассчитываем только на пользу…
- Вот я и хотел узнать, только ли польза бизнесу имеется в виду, нет ли здесь личной пользы, - повинуясь какому-то порыву, который был сильнее его, сказал Павел.
Зачем мне это, собственно, продолжал удивляться он. Не всё ли равно, что ещё замешано, если в целом идёт на пользу «Зималетто»… Он вдруг вспомнил, как однажды в далёкий зимний день предложил выслушать Андрея, когда тот показался ему озабоченным, рассеянным и не хотел говорить о предстоящей свадьбе…
- Я не знаю, что ответить вам, - после долгого молчания призналась Катя. – Я сама в этом до конца не разобралась… потому что не хочу разбираться.
Он подошёл ближе и положил руку ей на плечо. Формально это ни к чему не обязывало, но она повернулась и посмотрела на него.
- Я вмешиваюсь не в своё дело, да? – смущённый этим открытым взглядом, спросил Павел. – Но мне вдруг захотелось понять… Называйте это интуицией, если хотите. Что у вас с Андреем, Катя?
- Ничего, - просто ответила она, и веки её дрогнули. Это правда и неправда, подумал он, и что-то ещё… что-то ещё скреблось на периферии сознания. Вспышки молнии, громовые раскаты… Терпеливая, сдержанная, но наэлектризованная, насыщенная, как и эта гроза, настойчивость Андрея, когда он просил дать ему шанс. Павел вдруг понял: это не то, чего он хотел тогда.
- Андрей не хочет быть президентом, правда, Катя? – мягко спросил он, ослабив и взгляд, насколько возможно.
На этот раз она немного помедлила, но её ничего не скрывающие глаза сказали всё прежде, чем она ответила.
- Он запутался. Он разочарован. Это то, что я чувствую, Павел Олегович. – И за этими бесхитростными словами Павел услышал боль. Глубокую, непреходящую и непреодолимую – то, с чем приходится жить ежедневно. Ежечасно. Да она же любит Андрея, подумал Павел и сам испытал боль. Вот же сердце. Что-то давно позабытое, как тёплая и в то же время слегка покалывающая шерсть, стало обволакивать грудь.
- Я могу чем-то помочь вам обоим? – только и мог сказать он.
- Нет, - тихо сказала Катя, а потом, словно решившись, добавила, что понимает беспокойство Павла и надеется, что очень скоро всё закончится. Во всяком случае, она прилагает к этому все силы и обещает ему. Озадаченный и обеспокоенный ещё больше, тем не менее он почувствовал, что расспросы сейчас будут лишними, что к информации он должен привыкнуть по частям.
И больше об Андрее не было сказано ни слова, хотя этот разговор что-то сильно и навсегда изменил в их отношении друг к другу… и к Андрею. У Павла – особенно. Он словно впервые ощутил сына, ощутил внутри себя. Это было очень странно, почти угрожающе, но то, что это было правильно (а он это точно знал), говорило о том, что ошибкой было прошлое.
Он вглядывался в осунувшееся, с кругами под глазами Катино лицо и неотступно спрашивал себя, только ли из-за тяжёлой нагрузки такие изменения. А нагрузка действительно была тяжёлой, ведь кроме дел «Зималетто» она вела дела в агентстве Виноградовой. Вот и сегодня она спешила туда.
- Я полагал, Юлиана избавит вас хотя бы на какое-то время от работы в своей фирме, - ревниво улыбался Павел, и в любезности его крылся вопрос.
- Ну что вы, Юлиана здесь ни при чём. Я сама захотела заниматься хотя бы одним проектом. – Она снова стала грустной и умолкла, задумчиво глядя мимо него.
Чтобы не выпасть из седла, понял Жданов. Чтобы в любую минуту быть готовой вернуться к прежней жизни.
И с каждым новым сказанным ею словом его всё больше одолевало любопытство, то, что сразу показалось лишним: что же случилось в действительности. Почему Маргарита так беспокоится за Киру, почему Андрей бежит… явно не от Кати, потому что она готова бежать сама.
Всё это сплелось в такой тесный, такой плотный клубок, что в этот день Павел понял ещё и то, как ошибался раньше, думая, что личное и бизнес в этой истории, как и в большинстве других, можно разделить. Для них обоих, Кати и его сына, личное было больше, чем личное, и бизнес больше, чем бизнес. Эта мысль легко разматывалась назад и приводила к очевидному: их отношения были замешаны на работе. На «Зималетто». Эти отношения, возможно, и родились благодаря их близости в те времена, когда Катя была преданна Андрею и помогала ему во всём. Как же теперь, очутившись в такой же, только лишь чуть-чуть искажённой, обстановке (та же картина в разное время дня), они могут отбросить то, что привело их друг к другу? Это невозможно, как невозможно разделить краски на картине или заменить их другими.
Весь день и после, вечером, Павел раздумывал об этом. Вспоминал Андрея, того, былого, постепенно меняющегося, вспоминал, как сам радовался этим переменам, как смутно чувствовал в них какую-то подоплёку, скрытую от глаз. Ведь внешне всё оставалось, как прежде, ничего в жизни сына не менялось. Всё та же Кира, всё та же подготовка к свадьбе. А в управлении «Зималетто» - всё замечательно, в мегаположительном развитии, несмотря на провал коллекции. Павел уже осторожно подумывал о том, что не ошибся, назначив выборы.
Парадоксально, но прямой и горячий Андрей, к которому Павел относился с опаской, был гораздо ближе ему по деловым принципам, чем изворотливый, осторожный, порой жестокий сын Юры Воропаева, к которому он благоволил. Главным правилом Жданова-старшего было никогда не юлить, не лицемерить, представлять факты только такими, какими он видел их сам, – и энергетика Андрея располагала конкурента, партнёра, клиента именно по этой причине. Павел не раз был свидетелем того, как собеседник, подпадая под обаяние Андрея, словно в ласковые сети, вскоре менял своё мнение, подкупленный иногда напористой, а иногда спокойной (Андрей и таким умел быть) прямотой младшего Жданова. Андрей не был лишён определённых тонкости и осторожности, но при этом никогда не изменял своему правилу - не лгать. Он умел и дать отпор, причём иногда даже не повышая голоса и не меняя тона, что делало его внушительным и невольно заслуживающим уважения в глазах собеседника.
Всё это Павел узнавал в сыне – от себя, и тем сильней было постигшее его горькое разочарование, опустошившее, как смерч, сделавшее невозможным любое сближение…
Засыпая, всё взвесив и разложив, Павел думал лишь об одном: о возвращении Андрея и необходимом разговоре с ним.
***
Андрей вернулся ненастным вечером начала лета, мрачный, угрюмый; в Москве внезапно похолодало, на улице было не больше десяти градусов. Он вышел из здания аэропорта, вдохнул холодный воздух и вместе с ним – все свои проблемы, из кольца которых он так старался вырваться.
Но, приехав домой, приняв душ и долго сжимая и разжимая покрасневшие от сильного ветра руки над пламенем камина, почувствовал, что тоска начинает отпускать. Вспомнились мысли о последнем разговоре с Катей, мысли обнадёживающие, вспомнился и сон, приснившийся ему несколько часов назад, когда он задремал в своём кресле в самолёте незадолго до посадки. Странно, что ему раз за разом снятся события его жизни - в первозданном, неискажённом виде, но он чувствовал, что это неспроста, что он вспоминает не для себя, что Катя должна узнать обо всём, что он когда-то чувствовал.
Ему снилось, как он ревновал её, как закипал при одной мысли о том, что не он один мог целовать её. Да он уже и не мог; она не подпускала его к себе, зато с Зорькиным (как глупо!) вела себя всё более странно. Да, именно странно, он до последнего не позволял сказать себе что-то определённое об этих отношениях, потому что, несмотря ни на что, верил в её чувство, верил, что она не могла этому чувству изменить. Так и было, он не ошибся. И только позже, когда все игры закончились, испытал настоящую боль, увидев её танцующей с другим, увидев так близко, прямо перед собой, спокойные, честные, исполненные сознания своего права глаза этого другого…
Но Михаил мог хоть тысячу раз сознавать своё право - она любит не его. Со времени её возвращения ничто не говорило о том, что эти отношения продолжаются, Андрей даже забыл о Борщёве, как, возможно, забыла и она. Не может женщина так смотреть, так страдать, если ничего в её сердце не осталось. И она страдала не только за себя, она чувствовала, что и он страдает, а значит, немножко верила ему. Немножко - в его случае богатство Крёза, он сможет зацепиться за это «немножко», надо только избрать правильный путь, надо только набраться терпения.
Конечно, смешно было всерьёз думать, что разлука поможет забыть. Он честно искал ориентир, но все флажки будто и расставлены были только для того, чтобы понять, что он любит Катю ещё сильнее, ещё глубже, что так любить он не сможет уже никогда. Вокруг были женщины красивые, достойные, замечательные, Надежда Ткачук из Киева обволакивала его влажным тёмным взглядом, брала за руку и улыбалась подрагивающим ртом, а он, улыбаясь в ответ, каждой клеткой чувствовал свою несвободу… и наслаждался ею. Он воображает себя пленником, а на самом деле счастлив - что может быть счастливее взаимного чувства?!.. Надо только дать Кате время, лаской и терпеньем заглаживая прошлое и раны, которое оно нанесло.
Приехав в «Зималетто» и узнав, что Катя в офисе, испытал такую острую радость, что понадобились нечеловеческие усилия, чтобы её скрыть. Внешне всё оставалось, как прежде, - как и прежде, он был неунывающим, лёгким, жизнерадостным. Он расспросил о Кире, узнал, что и она вернётся сегодня, за день до показа. Вспомнил свой последний разговор и с ней, ощутил лёгкий холодок под сердцем в предчувствии скорой развязки. Его жизнь сильно изменится, и эта поездка была нужна ему, чтобы быть готовым.
Катя была похожа на ребёнка, на любимого ребёнка, смущённая, взволнованная, но мужественно обороняющая свой последний форпост. Это как дело чести – ты уж и не уверен в необходимости, но когда-то данное себе слово дороже любой реальности… Он не мог удержаться от нежности, лаская её улыбкой в глазах и лице, улыбкой всё сознающей, терпеливой, любящей. Конечно, на какое-то мгновенье все планы вихрем вылетели у него из головы и он едва не подошёл, чтобы обнять и поцеловать её, да в конце концов, послать всё к чёрту, к чему всё это, когда они любят друг друга. Но что-то остановило – не в ней, а в нём самом, он больше не был тем легкомысленным болваном, который думал только после того, как исправить уже ничего нельзя. Он не мог рисковать. И, передав ей отчёты о проделанной работе и заверив, что завтрашний показ пройдёт успешно (она заметно волновалась по этому поводу), ушёл, переполненный этой встречей, своей надеждой; собственно, он уже чувствовал крылья за спиной.
В холле снова встретил стайку женсовета и снова остановился, чтобы поболтать. Настроение стремительно улучшалось, и так хотелось подольше насладиться им, поделившись с кем-то. Женсовет тоже кое-чем с ним поделился: наперебой рассказали, как «Зималетто» жилось это время, как, готовя судьбоносный/переломный показ, Катя всё-таки находила время, чтобы изредка ездить и в агентство Юлианы, там какой-то феерически-интересный проект, новый даже для Юлианы: ведь она никогда не занималась свадьбами, а теперь вот её агентство наняли для подготовки сего сияющего торжества. Андрей слушал эту болтовню рассеянно и счастливо улыбался своим мыслям, пока слух не уловил знакомое грозное названье:
- Вы говорите, свадьба в «Мармеладофф»? Это новая кофейня, в центре, кажется, я слышал…
- Кофейня?.. – Амура даже оскорбилась. – Ресторан, модный, богатый, все журналы о нём пишут!
- Наша Катя его открывать помогала, - доверительно и гордо сообщила Светлана. – Она очень дружила с хозяином. Ну, а вот теперь и свадьба...
- Да что вы всё про эту свадьбу? Можно подумать, событие из ряда вон… - Он начинал нервничать, упоминание о Борщёве и днях, проведённых с ним Катей, поневоле выводило его из себя…
- Как почему, Андрей Палыч? – хитро сощурила глаза Татьяна. – Так ведь сам хозяин и женится… И Юлиана устраивает для них всё по высшему разряду!..
Андрей пристально, всё ещё продолжая улыбаться, смотрел на неё. Все дальнейшие расспросы вдруг стали бессмысленны. Да и предыдущие – тоже.
Улыбка слетела с лица, и, посоветовав женсовету, не без странного ехидства (всё знают?..) сверлившего его взглядами, разойтись по рабочим местам, он сам пошёл на рабочее место. Как же он забыл, что на вершинах воздух разрежен – шаги давались с трудом, и дышать было трудно. Как он не понял, что, пока он предавался надеждам, восстанавливая по секундам тот последний разговор и чуть ли не снисходительно готовясь к ожиданию, она занималась тем же, отчаянно придумывая, как бы сжечь мосты. И придумала, а он, дурак, мечтал о том, как они будут вместе… Мысленно. Только так. А целовать её будет другой…
До вечера он не выходил из кабинета и, стиснув зубы, заставлял себя не слушать, как в приёмной обсуждается отъезд Кати на предстоящее торжество. Она будет самой красивой, она затмит всех, даже… Тут пришёл безнадёжно устаревший, как массивный дубовый шкаф на выставке мебели хайтэк, Малиновский и, увидев его унылую физиономию, по инерции выдавил из него по капле причину очередной, теперь уже, по-видимому, окончательной, депрессии. Выслушав, тоже маленько приуныл, но всё же вяло сострил на тему чего-то из средневековья, невесту из-под венца, на коня и прочее. Андрею захотелось его убить, он встал и вышел из кабинета. Через некоторое время вернулся, но только за портфелем. В машине долго сидел, а потом завёл двигатель и не помнил, как через полчаса очутился возле «Мармеладофф». Съезжались гости, подкатывали лимузины. Кати с Мишей не было видно, вероятно, как и полагалось жениху и невесте, они ещё не подъехали, а вот Юлиана сновала среди гостей на тротуаре, как вечно мятущийся огонёк. Наконец у входа мелькнуло голубое пятно, чем-то в последней надежде напомнившее ему о Кате, но тут к дверям подкатил огромный белый кадиллак, и Андрей впился в него глазами…
[/i]
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Спасибо! 
Такой вопрос красноречивее ответа. 
а то уже устоялось: Катька простила и любит, но не верит.
То есть было, что и не устАИвал? 
Жданов тоже так, наверное, думал, когда хамство Малиновского или Милко слушал. 
Глава написана, перепечатать только. 
