|
12
У «Мармеладова» встретил Зорькин. Улыбаясь, Катя подошла к нему.
- Привет.
- Привет… Вот, заехал по старой памяти. Уже и не знал, встречу ли тебя здесь.
- Не всё сразу, Коля.
- Да… Не всё сразу.
Они помолчали. Катя знала, что он сочувствует ей, что он на её стороне. Но надо было привыкнуть друг к другу заново. И Зорькин был необычно притихший, и на неё сошла какая-то благость – не ожидала, что так обрадуется ему.
- Дядя Валера вчера рвал и метал, когда ты ушла. Что ты ему наговорила?
- Ты же знаешь, что ничего. Нам даже удалось договориться. Он переживает, но…
- Знаю, ему ничего другого не остаётся, кроме как смириться.
- Да. Но потом я сказала, что ухожу, и всё началось сначала.
- Да, он кричал, что жить с мужчиной и быть замужем за другим - преступление по уголовному кодексу и мотать тебе срок от звонка до звонка…
Они взглянули друг на друга и невесело усмехнулись.
- Ты зайдёшь? – спросила Катя. – Зайди. Мне будет приятно… Я соскучилась.
Помедлив, Коля согласился. Они вместе вошли в ресторан.
Алина едва поздоровалась. Она старалась делать вид, что всё в порядке, но глаза отводила и Катя чувствовала, что она осуждает её. Все здесь любят Мишу, все осудят её. Катя вспомнила о Воронове, и холодок волнения охватил сердце.
- Что, нелегко приходится? – проронил Зорькин, когда они вошли в кабинет.
- Нелегко… Но я справлюсь.
- Тебе это так нужно, да? – посмотрев ей в глаза, спросил он.
- Да, Коль. Мне это ТАК нужно.
- А ты другая стала… Жданова здесь нет, а как будто есть. Я же помню, как это – когда он есть…
И они снова с грустью улыбнулись.
- Ну, а Лёшка? Ты что-нибудь решила?
Катя отвернулась. Только полчаса назад опять пришлось сдерживать натиск Андрея.
- Ты не понимаешь, что делаешь только хуже? Чем дальше идёт время, тем труднее нам будет что-нибудь изменить…
Она слушала, смотрела в его полные настоящей боли за неё глаза и понимала, что он прав. Он всё чаще приводил разумные доводы, всё больше уверялся в своей правоте – может быть, чувствуя, что она слабеет. А может быть, она слабела, потому что чувствовала его правоту. Вспоминала глаза Алёши в аэропорту и знала, что они теперь будут такими долго – пока всё не закончится и он не вернётся к ней. Кто знает, сколько Миша будет упорствовать – а ведь каждая лишняя минута причиняет её ребёнку боль.
И она машинально посмотрела на часы – годами ожидания выработанный жест. Вчера её тронул поступок Андрея: сняв часы, она неосторожно положила их на край тумбочки у кровати, так, что они чуть не упали, - и он тут же бережно передвинул их на середину. Он уважал её, уважал её чувство к сыну, хоть и не мог разделить его. Возможно, его бы и устроило, если бы Алёша остался с Мишей, - но ради неё он готов бороться. В конечном счёте, конечно, ради себя – он знает, что без Алёши она не сможет быть безоглядно счастлива с ним. Но разве она сама переломила свою жизнь – не ради себя? Не потому, что просто не могла иначе? Сделала бы она это только ради Андрея, опустошённого годами одиночества?..
Что теперь размышлять об этом. Они вместе и другого уже не могут себе представить.
- Не знаю, Коль. Я пока ничего не знаю… - И вдруг, словно вспомнив о чём-то, задумчиво посмотрела на него. – Коль, а ты… мы с тобой никогда не говорили об этом… Скажи, ты переживал, когда вы с Анастасией Михайловной остались одни?
Он медленно поднял брови.
- Да, вопрос… Я уж и не вспоминаю об этом. Ну, переживал, конечно. – Он задумался. – Знаешь… ты только не подумай, что я хочу тебя переубедить, это было бы глупо, да и я на самом деле считаю, что ты поступила правильно… Но детям ведь всё равно, что там у родителей происходит. Понимаешь?
- Нет, - удивлённо сказала она.
- Как бы это объяснить… Вот знаешь, они обычно закрывают ладошками глаза, ну вроде как спрятались. Так и здесь: закрывают глаза, уши, потому что хотят только одного – чтобы родители были вместе. По факту, видимо – вместе, чтобы он всегда мог прийти к одному из них или взять обоих за руки. – Коля провёл рукой по лицу, в волнении чуть не сорвав очки; Катя видела, что он всё больше отдаётся воспоминанию. – У меня было так. Я всё видел, всё понимал и наперекор всему делал вид, что не вижу и не понимаю – чтобы и они делали вид. Чтобы ничего не менялось. Дети – они ведь жуткие консерваторы… Как старики.
- А потом? – тихо спросила Катя, напряжённо глядя на него.
- А потом они всё-таки развелись, и стало пусто и разочарованно, - сказал Коля. У него, наверное, как и у неё, сейчас сильно билось сердце. – Как будто меня обманули, подсунули вместо нескольких лет настоящей жизни пустышку. И я подумал, что лучше бы уж всё знал с самого начала. – Он снова помолчал. – Но это же потом. А тогда – хотелось, чтобы врали…
Что там холодок от мысли о постороннем Воронове – её будто льдом сковало, она пошевелиться не могла, беспомощно глядя на Зорькина. Значит, и Алёша, и родители – как Миша, значит, и они бежали от правды, как от войны, как от наводнения бегут люди, в слепом, безумном, животном страхе… Что там по сути говорил Миша (самый главный консерватор)? Иди и возвращайся, всё пройдёт, я буду ждать, ты только вернись… Ведь это – как смерть, с ней не хочешь смиряться, всё, что угодно, только не полное, окончательное небытие… И никого, способного встретить перемены, вокруг нет и не было. Как можно быть способным встретить смерть?..
Всё это она знала это и раньше, но сейчас столкнулась, как если бы вдруг увидела себя в зеркале в помещении, где зеркала не должно было быть. Она должна, она обязана вернуть Алёшу в нормальную, с открытыми глазами жизнь, прекрасную, многогранную, ту жизнь, которую она сама так любила, но которой ей почти не удавалось пожить. Лишить его слепой, неоправданной надежды, взамен дав уверенность в себе и в Мише… А если Миша не хочет давать эту уверенность – взять её у него. Да, она пойдёт на всё, чтобы вырвать Алёшу из неопределённости, поставить его на ноги. Да, она пойдёт на суд…
- Я это всё к чему говорю, - хрипловатым голосом сказал Коля, тоже не отрывая от неё взгляда. – Как я понимаю, остаться с Мишаней абсурд, так надо сделать так, чтобы Лёшка об этом точно знал. Ты с ним поговори, объясни. И, конечно, определите место Миши в его жизни. Не хочет сам – делай так, как говорит Жданов…
И он многозначительно посмотрел на неё.
- Я сейчас думала о том же, - прошептала она.
- Ну, вот и хорошо, - громко (только голос дрогнул) сказал он, хлопнув себя по коленям и поднимаясь. – Я побегу, я же только на минутку заехал, узнать, как ты. Всё будет хорошо, Кать… Лёха вырастет правильным парнем…
Она невольно улыбнулась. Это он о себе. Ну, конечно, Зорькин её дорогой, её «правильный» парень…
Он обернулся уже у двери, лицо вдруг стало озабоченным.
- Только… ты уверена, что он не отсудит его? Сейчас такие адвокаты ушлые, оставила семью, ненадёжная, то, сё…
Катя побледнела, но мужественно ответила:
- У Андрея тоже… ушлые.
Его лицо прояснилось и, улыбнувшись, он помахал ей рукой.
- Ну, не забывай друзей, Пушкарёва… Надеюсь, не бросишь меня в своей новой жизни?
- Не брошу… Ты в гости приезжай, я на днях позвоню, договоримся… Куда же я от тебя, финансового директора?..
Коля уже было оживился этой новой мыслью, но, передумав, открыл дверь:
- Сейчас спешу. О «Ника-моде» у вас поговорим. Ты же её, я надеюсь, себе оставляешь?
- Конечно. Это, пожалуй, единственное, что я сейчас знаю наверняка…
- И хорошо, - повторил он. – Ну, пока, звони мне.
В коридоре послышались шаги, и, ещё прежде, чем Коля вышел, в проёме двери появился Артур. Катя устало кивнула Коле на прощанье и пригласила Воронова войти. Не без беспокойства вглядывалась в его лицо. Было бы больно видеть его отвернувшимся от неё, как Алина.
Но одного взгляда, в принципе, хватило бы, чтобы понять: он не считает себя вправе судить их. И, что бы там ни думал, мыслей своих навязывать не будет. И ещё ей показалось, что он встревожен чем-то личным. «Своя рубашка…» И он не стал держать интригу.
- Кать, я понимаю, что не вовремя… Но мне важно знать. И, я уверен, ты поймёшь меня…
- Что тебя беспокоит? – прямо спросила Катя.
- Моё положение. Что будет с рестораном. Ты же понимаешь, я вложил в него тоже немало, и дело не в деньгах…
- Понимаю, - вздохнула она. Как всё просто. – Ты можешь не волноваться. Мы не говорили ещё предметно, но я пойду на все условия Михаила. В общем-то, он уже знает об этом. Так что раздирать ресторан на части мы не будем. И, если решим продавать, ты будешь первым, кто об этом узнает. А покупатель сразу же услышит о тебе. Мы дадим все необходимые рекомендации, более того, я готова настаивать на условии, чтобы ты остался управляющим. Уверена, что и с Мишей здесь проблемы не возникнет… Тебе этого достаточно?
- Вполне…
И его лицо прояснилось, как недавно Колино. Как хорошо, что хоть кто-то, кроме Андрея, светлеет в разговорах с ней.
- Кать, я хочу, чтобы вы знали… что бы там ни было, моё отношение ни к тебе, ни к Мише не изменится.
- Спасибо, Артур. Мы всегда могли на тебя положиться.
Она вздохнула с облегчением, когда он ушёл. Такая спасительная роскошь теперь – минуты, проведённые в одиночестве или вдвоём с Андреем. Весь остальной мир враждебен и непредсказуем. А о минутах с Алёшей можно только мечтать…
Они с Вороновым встретились ещё раз, когда вместе выходили из ресторана. Но не успели обменяться и парой слов – приехал Андрей.
- Кто это? – спросил он, стоя у машины и провожая Артура тяжёлым взглядом.
- Управляющий…
- Да?.. А похож на не слишком удачливого поклонника…
Катя рассмеялась.
- Не выдумывай. Уверяю тебя, он даже и не помышляет об удачах такого рода.
Он недоверчиво посмотрел на неё и, ничего не ответив, открыл перед ней дверь машины. Её самый удачливый (или самый неудачливый?..) поклонник, бывший муж, был прав, оказывается. Ничего в себе не замечает… Вот так же и внимания Борщёва когда-то не замечала, вот так же сейчас продолжает верить ему…
Три дня он убил только на то, чтобы проверить Мишины слова о заявлении. Опыт научил доверять собственным ощущениям и не доверять Мише. Катя по-прежнему верит каждому его слову; несмотря на то, что столько раз эта доверчивость обманывалась, упорно надеется на хорошее. Ну и ладно, это её право. А его – проверить и узнать правду. Не помешает…
Адвокат знал своё дело – вскоре уже было известно, что заявление господина Борщёва действительно лежит в одном из судов г.Санкт-Петербурга. У Андрея словно пуд с плеч свалился, ну хоть в чём-то можно было быть спокойным. Никакой самоотверженности в этом поступке, конечно, нет – Борщёв по-прежнему оставляет ей путь для отступления… Ну что ж, мы его в этом разуверим, стиснув зубы, подумал Андрей.
Он чувствовал, что любимая сдаёт позиции и подчиняется необходимости. Как бы ни претила ей мысль о том, чтобы отстаивать свои права, - ничего другого ей Миша предложить не смог. Да, это он сам вынуждает её делать то, что ей противно… И пусть теперь пеняет на самого себя, в который раз повторял Андрей.
На днях он привёл Катю к Петьке – Петру Аркадьичу, солидному дяденьке с бородкой, когда-то здорово гонявшим мяч на университетском стадионе. Сейчас футболист поблёскивал стёклами дорогущих очков и почти не улыбался – жизнь для него была слишком серьёзна.
- Ах, Андрей, если бы ты только знал, как я хочу повернуть время вспять, - немного кокетничая, он склонялся перед Катей с кофейником, и бородка двигалась в такт словам. - Никогда бы не выбрал эту нервнейшую профессию. Никогда! Ах, Катя, если бы вы только знали…
Как ни странно, перечисление житейских трагедий, на которые Пётр смотрел исключительно как на ступеньки по лестнице амбиций и признания (это было наркотиком, и на остальное просто не оставалось сил и времени), приносило облегчение. Знать, что твоя история лишь крупинка в газовом облаке горя и слёз, которые к тому же кто-то рассматривает как средство для продвижения в юридической иерархии, было отрадно и настраивало на философский лад.
Но когда Пётр заговорил об ИХ делах, они притихли. Хозяин сделался суров и неприступен, и серьёзен по-настоящему. Сухие отрывистые фразы, непонятные термины и сложные номера статей семейного кодекса. Андрей видел, что Кате страшно, и ради неё он бы уже и прервал этот поток, и увёл бы её отсюда, гори всё синим огнём, но что-то в глазах адвоката приковывало их к дивану, на котором они сидели, и заставляло завороженно слушать его.
Ясно было одно: только чудо могло оставить Борщёву сына, адская машина под названьем «Пётр Кротов» раздавит его защиту, почти не заметив. Ну, а всё сопутствующее – Мишина плата за упрямство. Андрею даже было жаль несчастного повара. Это надо же было так вляпаться в жизни. Он вспоминал, с каким вызывающим достоинством, а на самом деле тихим торжеством, Миша когда-то у ресторана встретил его взгляд, когда Андрей выпрашивал её у него, как милостыню, – тогда он тоже думал, что «защищает своё»?.. Как бы не так, прекрасно знал, чья она и чьей останется.
Кате он, конечно, ничего подобного не говорил, она и так, делая шаг, отступала на два. То вроде уже соглашалась, то скорбно качала головой. Он терпеливо ждал. А Петра Катин отказ и вовсе не смутил: «Ах, Андрей, если бы ты знал, сколько раз такие, как Катюша, возвращались…» Ну, это его профессионализм, Андрей воспрял духом и мысленно хвалил адвоката.
Они вышли из старого, увешанного мемориальными досками и лепными завитушками, дома в тёплую ночь. Не сговариваясь, прошли мимо машины – немного прогуляться. Катя прижалась к нему, и он знал, как дышит сбывшаяся мечта. А всё остальное надо только захотеть исполнить. Дело собственных сил и решимости…
Он уже почти не вспоминал о прошлом, несколько ярких, наиболее потрясших пятен, а всё прочее туман. Он любил эту женщину здесь и сейчас, она хотела жить с сыном – он его возвращал. А Миша был просто досадным препятствием, которое следовало удалить – как сгнивший и даже уже не болевший зуб.
В эти дни, после «официального» визита к Пушкарёвым, он вспомнил ещё кое о чём и уже начал заниматься этим. Не будут они ждать до осени – лишнее обследование в положении Елены Александровны не помешает. Ещё бы для отца что-нибудь сделать, но это дело будущего. Он будет внимательно смотреть и внимательно слушать, не упустит ничего, что могло бы смягчить старика и успокоить Катю. А пока…
- Андрей, позвони Кротову, - тихо сказала Катя.
Хорошо, что они уже стояли на перекрёстке, минутой раньше он бы «подвинул» этого малютку-«Форда» до следующего…
- Что ты сказала, Катенька?
- Позвони Кротову, - повторила она. – Я согласна подать иск об Алёше.
- Ты не пожалеешь, родная, - побледнев, сказал он, рывком оттягивая рычаг коробки передач. – Вот увидишь, так будет лучше…
И, когда она повернула к нему лицо, он увидел, что она не плакала.
**
Ровно в половину десятого – как по будильнику – с моря подул бриз. И люди, сидевшие за столиками, стали разворачиваться в сторону моря, как к солнцу разворачиваются подсолнухи. Сильно потянуло душистым кипарисовым ароматом, в сухих зарослях заверещала какая-то таинственная насекомистая армия – то ли цикады, то ли сверчки, Миша никогда не знал этих тонкостей. Совсем другое – приправы; натренированный нюх то и дело идентифицировал запахи, доносящиеся со стороны кухни, дверь в которую была открыта. И он невольно тянул носом в ту сторону и, только осознав, встряхивался и выпрямлялся.
Каждый вечер они приходили в это кафе, слушали тихий плеск волн (пара метров от веранды до пляжа), смотрели на звёзды. Миша уже привык видеть сына с высоко поднятой головой, с лицом, опрокинутым в небо. Уже и Малую Медведицу без труда различает, но это что – недавно поразил отца неизвестным ему названием созвездия. Тайна открылась быстро: хозяйка пансионата, в котором они жили (второй этаж маленького белого особнячка, балкон в сторону моря), в юности увлекалась астрономией. Мише вообще казалось, что здесь у людей должна быть какая-то необыкновенная, особенная жизнь, и всякий раз его поражало, с какой страстной влюблённостью аборигены говорили… о деньгах, перестроенных мезонинах, водопроводах и перипетиях запутанных отношений с властями…
Но нигде больше он отдыхать не мог. Несколько попыток были неудачными; то, что Катю за границей приводило в восторг, его одолевало какой-то мутной, беспричинной, депрессивной тоской. И однажды весной Катя сказала – едем в Крым, и он благодарно пожал ей руку. Ему надо было улыбаться, улыбка была для него таким же естественным состоянием, как для неё - задумчивость. Но это поначалу, а потом и она стала улыбаться, рассеянно, успокаивающе, и всё больше становилась похожей на свою мать. И он знал, что так и должно было быть.
А теперь всё вернулось. И не было больше сходства с рассеянно-счастливой тёщей, такой, будто она чуть-чуть НАД всем. Сейчас Катя снова была в какой-то таинственной и ему никогда не понятной гуще, в самом сердце жизни – и впервые не боялась её. И, если в начале их знакомства это её состояние, будучи приправленным немой бессознательной просьбой о спасении и деятельным одобрением Юлианы, задевало, будоражило и толкало на подвиги, то теперь то, что бурлило в ней, не имело к нему отношения. Он просто не знал, что с этим делать, как иногда что-то чужое попадается в руки – и вертишь, и рассматриваешь со всех сторон, не зная, как подступиться.
Вчера, сидя с Алёшей за этим же столиком, он вдруг понял, что не хочет возвращаться. Что ему некуда возвращаться и незачем. Восемь лет жизни оказались химерой, восхитительной, как неожиданный и дорогой подарок, и в химере этой он и продолжал бы жить, но как жить в настоящей жизни – он не знал. И не побежишь за помощью ни к папе, ни к маме, ему почти тридцать пять, и надо что-то строить заново или хотя бы попытаться сохранить (затаиться и ждать), а сил нет даже на это…
Сын мог бы помочь ему, единственный мог бы вытянуть, продержать на плаву. Но, вернувшись вчера домой и прощаясь с Алёшей на ночь, он заглянул в его глаза и ужаснулся, потому что увидел Катю. Сын был весь похож на него, и глаза были его – небольшие, голубые, обычные глаза, но выражение в них сейчас было Катино. Она будто завещала ему себя там, в аэропорту, оставила на память, закрепив за собой, и, пока он снова не увидит её, это выражение не уйдёт из его глаз.
Сейчас, разговаривая с ним, Миша пытался убедить себя, что увиденное было лишь игрой света или его собственного раненого воображения. И раз за разом из глаз сына Катя вставала перед ним – здесь, среди кипарисов и тёплого бриза, он снова и снова видел её укор и печаль, прилетевшие за ним следом, и это было невыносимо, несправедливо, жестоко даже… Чем он провинился, если даже из глаз сына на него смотрит она – со всею своею любовью к другому, с растерянностью и мольбой. Ему так хотелось злиться на неё, не простить, мучить, как она мучила его, - то есть делать всё то, что делал бы любой другой на его месте… но он не мог. На зло тоже нужны силы, о, какие нужны силы на зло. И она, конечно, нашла их в себе, ну кто бы сомневался, ведь она всегда была сильной. А он и этого не мог. Он уже так устал за эти недели, что не поднимался бы с этого плетёного стула никогда.
Сегодня утром на набережной он купил какую-то популяризованную книжку по кулинарии. Такая малость, а поначалу набросился на неё как на изысканное лакомство. Спасение?.. Но надежда жила недолго, книжка полетела в корзину. Попытавшись разобраться, он не нашёл в себе и интереса к работе. И все порывы в сторону благоухающей кухни – не что иное, как память, инерция. Работа тоже не нужна. Ни-че-го.
- Папа, мы поедем домой? – Алёша положил свой игрушечный самолёт на столик, маленькие, удивительно похожие на настоящие, колёса скрипнули на гладкой пластиковой столешнице. А с соседнего столика на них с участливым сожалением смотрела какая-то молодая женщина, в этот приезд он часто ловил на себе такие взгляды.
Миша посмотрел на Алёшу. Почему он спросил именно так? О чём он думал? Чего боялся? Неужели почувствовал, что для отца нет дороги «домой», потому что больше нет - дома?..
- Поедем, - сдавленным голосом ответил он. – Уже скоро. Время пролетит быстро…
Случайно ли, намеренно ли он повторил её слова при расставании?.. Но то, как голубым костром вспыхнули глаза сына, в очередной раз показало ему, как и Алёшу ждала – Катя. И надо было вернуть этих двоих друг другу.
Чтобы освободиться - самому…
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Да уж нет... 
Это как в "Иронии судьбы..." - "Помнить должен. Но я не помню". Так и здесь: должны были, но не вылечились...
Я не сторонница развода, но отношения Катя-Миша в мои представления о супружестве не укладываются. И дело даже не в Андрее и "неземной" Катькиной любви. Уходить надо от такого Миши-воспитателя, даже если не к кому... Имхастое ИМХО.
