|
9
Кап… кап…
Почему лишь та или иная капля долетит до стекла, прильнёт беззвучно, растечётся-расплачется, а остальные - только по подоконнику, а то и вовсе мимо, мимо… и вот их-то и слышно… шумят монотонно, тихо, наверное - успокаивающе…
Но эта ночь – не для спокойствия. Она на то, чтоб заплатить. Для любой платы своё время…
Она платила, а Андрей не понимал. Сидит в машине под этим дождём, мрачный, рассерженный, покорный…
Миши долго не было. Катя с самого утра, как только приехала, не выходила из дома, отменила несколько встреч, но ждать пришлось долго. Когда он наконец пришёл, оказалось, что весь день провёл у Орловских, что-то не сходилось у них там с Анатолием, главным многолетним поставщиком вин для ресторанов. Миша был возбуждён, пытался рассказывать в подробностях, сбивался, начинал снова, повторял уже сказанное… Ей бы понять уже тогда, что он был странен немного, но тогда она была поглощена своими мыслями, как уже обычно в последнее время, почти не слушая его. Она не волновалась, подбирая слова, она давно знала, что скажет. Но то, что предстояло сбить с ног живого человека, дорогого и важного для неё, забирало все силы и ничего не оставляло для него самого.
Наконец он заметил её отрешённость.
- Ну, а ты как? Как доехала? Что-то ты молчаливая сегодня…
- Наверное, потому, что многое нужно сказать.
Катя подняла на него глаза. Он улыбался. Ещё несколько секунд, и этой улыбки она больше никогда не увидит. Имеет право она убивать улыбку? А лгать, улыбаясь в ответ?..
- Миша, я люблю… я полюбила… - Разозлившись до слёз на то, что в первые же мгновения сбилась, на то, что всё это со стороны выглядело дешёвой мелодрамой, обесценившейся многократными повторениями, стиснула зубы и закончила: - Я люблю другого человека. Эти две недели я провела не в Испании, а с ним. Ты должен знать.
Он всё ещё продолжал улыбаться, только брови чуть-чуть поднялись.
- Если это коллективный розыгрыш, то не очень удачный…
Она непонимающе смотрела на него. Но и он не спешил объяснять. Вглядывался в неё, немного даже наслаждаясь её замешательством, только мелкие всполохи-чёрточки, похожие на каких-то быстрых птиц, стрижей или ласточек, появились в глубине глаз. Конечно, он же ещё не может осмыслить всего, подумала она, он ещё долго, долго не сможет всего осмыслить…
- Надин Орловская сказала, что видела тебя в Летнем с каким-то господином. Вы шли, обнявшись, и она едва узнала тебя.
Катя вздрогнула, но глаз не отвела и выпрямилась. Ну вот, вот и легче. Всем. И ей, и ему.
- Она смеялась, и я смеялся тоже. И Толик. Веселились от души. Ты тоже смеёшься? Это шутка?
- Нет. Это правда.
Улыбка всё не пропадала. Теперь она стала почти весёлой, бесшабашной, отчаянной.
- Кать, я не понимаю – зачем ты мне всё это говоришь?
- Я хочу, чтобы ты знал правду… не хочу врать тебе, - сказала она. – Ты не понимаешь?
Он издал какой-то неопределённый звук, то ли смешок, то ли импульсивный вздох, и отошёл от неё. Она смотрела на него и видела, как гаснет улыбка – постепенно сходит с лица, как будто кто-то медленно сдирает, продлевая пытку. Когда он обернулся, лицо было уже бледным и серьёзным. Всё. Потухло.
- Извини, я не могу сейчас разговаривать.
Голос у него, как и весь этот нескладный разговор, был странный, ломаный, то понижался до неузнаваемости, то вдруг взвивался вверх. И он ушёл; скорей всего, в спальню, она слышала шаги на лестнице – их маленькая шалость, когда перестраивали квартиру, благо планировка позволяла. Катя смиренно, терпеливо, но и не без растерянности стояла посреди комнаты. Это - всё? Да, он не любил сцен и драм… но это ведь – его жизнь?..
Она так надеялась, что он вернётся, так ждала его, что почувствовала настоящую радость, вновь услышав его шаги. Обернулась резко, вскинула голову: «Миша, я…», но он выставил вперёд руку.
- Подожди. – Она слышала его напряжённое дыхание. – Ты думаешь, я не думал, что это когда-нибудь может произойти? Что найдётся мужчина, которому ты не сумеешь отказать?.. – И снова у него вырвался этот смешок, от которого ей становилось не по себе. – Ты смотришь в зеркало, но не видишь себя, а меня не слушаешь. Не придаёшь значения… В тебе стало столько женщины, что я боюсь тебя. Да, боялся… и знал, что это может случиться. – Голос его слабел, становился тоньше, и это тоже был не его обычный голос.
- Что ты… что ты хочешь этим сказать?
- Рано или поздно у тебя должен был появиться любовник. – Он передёрнул плечами, и в этом жесте было и сознание собственной слабости, и смирение. Катя всё больше холодела. Если это не воздействие свекрови... – И я думал об этом, и был готов к этому. Но зачем ты – зачем ты рассказываешь мне? Неужели ты думаешь, что от этой правды мне станет легче?.. Не ожидал от тебя.
В последних словах ей и вовсе почудилась обида. Он обижен? Она причинила ему боль тем, что сказала? А к тому, что сделала, – «был готов»? Нет, он не понимает…
- Нет, ты не понимаешь…
- Нет, это ты не понимаешь. Ты честная, да? Твоя совесть сейчас чиста?.. Да, я знаю, ты честная и совестливая, и это правда. А мне, Катя, что теперь с этим делать? Вызвать твоего любовника на дуэль, выгнать тебя из дома? Катя, что?..
Сначала у неё задрожали руки, потом и всё тело перестало подчиняться усилию. Она подошла к низкой банкетке, обтянутой тёмно-розовой кожей, и опустилась на неё. Она будто на коленях перед ним стояла.
- Миш, послушай. Ты всё не так понял, ты действительно ошибаешься. Я не могла не сказать… я… я ухожу от тебя.
Недоверчивая, брезгливая улыбка промелькнула.
- Что?..
Он не понял. Он ничего не понял! И заставляет делать ему больно ещё и ещё…
- Я ухожу от тебя. Мы больше не можем быть вместе. Всё закончилось, наша жизнь… Я знаю, ты меня не простишь, такое нельзя простить. Но я ничего не могу изменить. Я ничего не могу изменить, Миша, - с усилием повторила она, то ли жалость, то ли боль, то ли стремление во что бы то ни стало донести до него правду чувствуя сейчас.
- Ты… ты… ты ничего не можешь изменить, - машинально повторил за ней он, и глаза его, в которых всё отчётливей для неё проступал зеленоватый оттенок, сделались стеклянными. И она вдруг увидела, впервые в жизни увидела, как его небольшие изящные руки сжались в кулаки. Да, он всё «предусмотрел». Её добрый Миша, так похожий своим отвращением к внутренним драмам на её маму, даже в этом он пытался всё упростить. И как она сама хотела быть похожей на них! И получалось…
Миша и то, что происходило с ним сейчас, - было из разных миров. Они, Миша и его боль, отторгали друг друга от себя, они не могли слиться, стать целым. И сколько времени пройдёт, прежде чем он до конца поверит, осознает, перестанет сопротивляться, цепляясь за то, с чем ещё можно было бы смириться...
- Миша, прости меня, - заплакала Катя.
Его глаза вдруг сузились, он присмотрелся к ней почти буднично, внимательно. Смотрел ни на лицо, не в глаза, она не могла понять этого смещённого пристального взгляда. И вдруг подошёл к ней и, прежде чем она успела отстраниться, отвернул воротник блузки и застыл, возвышаясь над ней, со взглядом, прикованным к следу неосторожности Андрея. Ещё два часа назад, после разговора по телефону, она читала СМС: «Не напоминай мне о «татуировке». Не удержишь… Мечтаю вылечить и вылечу. И не спрашивай меня, думаю ли я о тебе. Я не думаю о тебе, я живу тобой»… Краска залила лицо, и шею, и то место у ключицы, которое так разглядывал её бывший муж. Она отшатнулась и, едва не упав, вскочила с банкетки. Миша так и стоял с вытянутой рукой, будто продолжая держать её воротник.
Потом он снова ушёл, и она не могла двинуться с места, так и не выходила из комнаты. Это была комната боли, и Катя не хотела разносить её по дому. Пусть уж остаётся здесь… И часы, все часы из дома надо перенести сюда. А ещё лучше – избавиться от них, подарить, выбросить. Ей невыносимо это громкое, размеренное свидетельство того, что всё оказалось ложью…
Кутаясь в платок, сжав его края у подбородка, стояла у окна и смотрела на дождь.
- Катенька… уходи оттуда, - сказал Андрей. – Он всё узнал, что ещё нужно? Сейчас я приеду, одевайся… Нет, ничего не надо, просто жди меня, сейчас…
Она уговорила его подождать. Объяснение не окончено, оно ещё долго может быть не окончено… Эта жизнь была слишком безмятежной, слишком мало имела общего с тем, что случилось, с ней самой – такой, какой она была на самом деле. Но Андрею было трудно понять.
- Ну, это глупо! Чего ты хочешь дождаться? Благословения? Да он вцепился в тебя, как клещ, не отодрать! Сама уходи, сама, и потом он будет разговаривать только со мной…
У каждого из них была своя правда.
Так они провели ночь: Андрей в машине возле их бывшего с Мишей дома – крыша поблёскивала от дождя; Катя у окна - и Миша где-то там, в их бывшей спальне, пытаясь хоть как-то примириться, найти опору. Он летел, летел куда-то, хватался кулаками за пустоту…
- Ну? Ты не передумала, не охладилась? – спросил он утром, встретив её выходящей из ванной. А ведь она действительно плескала на щёки холодной водой.
Она пригляделась к нему. Он действительно надеется? Спрашивает серьёзно, верит в то, что говорит?.. Да, он верил. Во всём его осунувшемся, словно заболевшем лице замерло всё, кроме веры. И она должна снова и снова убивать её…
- Нам нужно поговорить, - устало сказала она.
- Ну, пойдём, поговорим, - после паузы ответил он, глядя всё тем же внимательным вчерашним взглядом.
Они снова вошли в ту комнату – сколько хороших минут провели они здесь вместе. А если и не вместе, то всё равно ведь были вместе. А теперь… Этот заносчивый тон, которым он защищается, этот голос, страшные слова о том, как он закрыл бы глаза на её «тихую» измену, - делали его чужим. Она больше не находит в себе ничего, что привязывало её к нему.
- Миша, нам нужно решить вопрос с ресторанами. Я останусь столько, сколько будет нужно, пока мы не найдём нового управляющего. И уже сегодня займусь этим… Если ты захочешь, конечно.
Он ухмыльнулся, покачал головой.
- По-деловому. Хорошо… Мой ответ – не знаю. Ты ожидала другого? Ты думала, я всю ночь решал этот сложнейший вопрос?
- Нет, но я не хочу подводить тебя. Если хоть в чём-то можно обойтись…
- …то это твоя работа в наших ресторанах. – Он кивнул и, наклонив голову, посмотрел насмешливо-неверяще исподлобья: - Или не в наших? И ты собираешься забрать свои деньги?
Она инстинктивно мотнула головой.
- Нет. Я не хочу сейчас… не могу. Это неважно. Важно, что я хочу тебе помочь… если тебе нужна моя помощь.
Видимо, он многое хотел сказать, чувства в его лице сменяли друг друга, но всё же сдержался. Она знала, что он не опустится ни до низостей, ни до оскорблений, и всё же было страшно вот так стоять с ним, лицом к лицу.
- Кто он? – выпрямившись и сузив глаза, спросил он. – Откуда он взялся? Куда ты собираешься «уйти»?
Катя помедлила перед тем, как ответить.
- Это Андрей. Андрей Жданов. Вы знакомы. – И невольно отступила на шаг, предвидя его реакцию. Но выражение его лица почти не изменилось. Слишком много времени прошло. И с тех пор, как на их пальцах появились кольца, они никогда не говорили о её прошлом… Это тоже ему предстоит осмыслить только потом.
- Значит, та самая «старая любовь». – Глаза его всё больше превращались в щёлки, видно, ему невыносимо было сейчас смотреть на жизнь прямо. – Ну, а где же он был всё это время? В командировке? На зимовке в Заполярье?
Она отошла ещё на несколько шагов.
- Извини, но я не буду говорить об этом. Ни тебе, ни мне это не нужно…
- Значит, достаточно прийти ко мне, сказать «я ухожу, но останусь в ресторанах, сколько потребуется» - и всё…
Он произнёс это спокойным, задумчивым тоном, скорее, спрашивая не её, а себя… И она сказала:
- Если ты хочешь, если настаиваешь, я расскажу. Расскажу всё и всё объясню. Но ты – не захочешь… И я не хочу причинять тебе лишнюю боль. Я никогда не обманывала тебя, я действительно любила тебя, и без тебя многого в моей жизни бы не было…
Он поморщился, и она замолчала. Да, она знала его.
Он почти успокоился. Плечи опустились, и потухшее лицо стало спокойным. Вероятно, теперь оно будет таким долго – пока кто-то или что-то не изменит его, не зажжёт улыбку. Он заложил руки в карманы, прошёлся по комнате, но, когда обернулся, Катя поняла, что снова ошиблась…
- Я не верю, Катя. Ты понимаешь? Я не верю и не поверю. Даже если мы с тобой ещё сутки проведём в этой комнате и ты будешь мне объяснять, это ничего не даст. Всё впустую. У меня была жена, и она останется ею. Это то, во что я верю и буду верить.
- Но как… Миша, ты должен… я прошу тебя…
- И не проси. Я столько времени (кстати, сколько?.. чёрт, никогда не знал всех этих дат) верил в другое… а ты хочешь, чтобы в один день перестал верить?.. Этот разговор бессмысленен. Я не знаю, что там у тебя случилось… или у него… где вы встретились, почему ты решила переступить… неважно, и не хочу знать. Ты сейчас уедешь в Москву, как мы договаривались, - и через две недели, к Алёшкиному дню рождения, тоже как мы договаривались, вернёшься домой. Вот в это я буду верить, - с нажимом повторил он, и опять ей почудилось – это он себе твердит, спасаясь. И как было бы легче сейчас им обоим, если бы она согласилась, подтвердила, пусть даже игра, и он не до конца в неё верит, но это могло бы облегчить…
- Я не вернусь, Миша, - в отчаянии сказала она. – Я приеду, но уже не вернусь… Я врать тебе не хочу и не буду…
- Ну, значит, врёшь себе, - подхватил он, без паузы, без заминки. Без сомнения. Его глаза почти блестели! Он нашёл выход…
Что ж, может быть, это действительно поможет ему. Если есть хоть что-то, что может помочь, она готова… Не сказав больше друг другу ни слова, они разъехались по делам. С болью и смирением Катя поняла: этот разговор и не мог быть последним. Глупо было ожидать гладкости и завершённости, думать, что человек расстанется со всей своей прошлой жизнью по одному её слову…
**
…- Ну как, как он мог не поверить?!.. А если он не хочет верить и не хочет слушать, то я объясню ему сам… меня будет слушать. Мне будет верить…
Андрей умолк и устремил мрачный, решительный взгляд перед собой. Они сидели в машине перед гостиницей. Андрей едва дождался Катиного приезда, всё утро она провела в ресторане за долгим разговором с главным бухгалтером, своей помощницей. В первое время Люба заменит её в «Родбанне» и пиццерии, менее крупных, чем «Орфеум», ресторанах, а потом и полностью сможет заменить, пока не найдётся подходящий человек…
Андрея злило это. Он старался сдерживаться, но раздражение прорывалось. Рвать – так с концами, разом, совсем – со всем… А тут ещё этот Фома неверующий – ему доказательства нужны?.. Так он представит ему доказательства, такие доказательства, что любому суду крыть было бы нечем… разве что за способ представления…
А больше всего злило то, что это были пустые угрозы. Он был бессилен, он полностью зависел здесь от неё, от её желаний, обязан был подчиниться…
Катя придвинулась к нему, прижала голову к плечу.
- Ну, успокойся. Надо потерпеть… это и не могло быть легко. Ты понимаешь? – Она приподняла голову, и они посмотрели друг на друга. – Это и не могло быть легко…
- Да, но я…
Он не договорил и вынул ключ из замка зажигания.
- Пойдём. Я хочу обнять тебя.
Она улыбнулась и вышла из машины.
Войдя в номер и прикрыв дверь, он повернулся к ней, положил руки на плечи, наклонился, чтобы лучше видеть глаза.
- Кать… прости, что я спрашиваю. Но я должен спросить. Может, ты не уверена во мне… просто не смогла… не сумела ему объяснить?
- Да, я не сумела. Но не потому, что не смогла или не захотела, а потому, что сейчас никто бы не смог. – И, помолчав, добавила: - Это оказалось не так просто… и мы должны принять это. Мы должны принять всё – от него. Иначе я не смогу. – Она покачала головой.
Он моргнул, нахмурился и привлёк её к себе, как всегда, всем телом, всем собой желая ощутить её близость. Он чувствовал в её словах правду и знал, что она права. В конце концов, ещё недавно он принимал её близость с мужем. Теперь от этой мысли передёргивает, и долго ещё будут судороги – пока не утвердится в её жизни, не утвердится в ней.
- Помнишь, как однажды ты вышла из ванной, встала мне на ноги и обняла, - тихо сказал он. – У тебя было хорошее настроение, ты шутила, а я чувствовал, что, пока держу тебя так, могу защитить, потому что в эту минуту ты веришь мне…
- Я всегда верю тебе. Как же я могу тебе не верить? И кому ещё мне верить теперь, как не тебе?..
От простоты, непосредственности этих слов, её тона, на которые была способна только она, он почувствовал облегчение. Поцеловал её в волосы, чуть отстранился.
- Ты не передумала? Может, всё-таки поедем сразу ко мне?
Катя на мгновение прикрыла глаза. Она часто так делала, когда была вынуждена спорить с ним.
- Нет… До Алёшкиного дня рождения мы поживём у себя…
- Но разве он не может пожить у твоих родителей? Как сейчас?
- Нет. Когда я в Москве, он – со мной.
- Но почему?
Она ничего не ответила, только мягко посмотрела.
- Но дни мы будем проводить вместе, - уже другим тоном сказала она. – Решим насчёт квартиры, мы же этого так ждали…
Он улыбнулся.
- Сергей, помнишь, я говорил тебе, уже занимается только нами… Ждёт нас у себя в офисе, завтра же можем поехать.
И, увидев, как блеснули её глаза, сказал себе, что плевать хотел на Мишу. Она ведь могла и скрыть, что «всё оказалось не так просто». Но не захотела. И впредь не захочет ничего скрывать. И по сравнению с этим доверием остальное – щепки, летящие, когда рубят лес…
Но не мог отделаться от мысли, что Борщёв звонит Кате, а она, щадя его, умалчивает об этом.
- Он звонил тебе? – по дороге в Москву, когда Катя, одетая по-домашнему, в джинсах и вязаной кофточке, сидела рядом, спросил он.
- Нет. Он не будет звонить.
- Ты так уверенно говоришь…
- Я знаю его. Я поняла. Он не хочет… в общем, он ждёт, пока мы приедем, и до этого ничего не будет предпринимать.
- А потом?..
Знака снижения скорости он не заметил, и пришлось останавливаться и объясняться с представителем ГИБДД. Когда он вернулся к машине, Катя протянула бутылку с минералкой; она уже успела достать сумку с едой с заднего сиденья. Он взял бутылку и невольно улыбнулся, она выглядела такой домашней, такой его.
- А потом я повторю ему то, что уже сказала, и мы с Алёшей уедем. Вот и всё, - сказала Катя, будто их разговор не прерывался, и протянула ему бутерброд. Он уселся в машину, чувствуя, как улеглось беспокойство, как в очередной раз Кате удалось этого добиться.
Было, правда, ещё кое-что, что беспокоило его. Но от этой темы он обычно уворачивался сам, и теперь, по своей воле, затронуть её было трудно. И всё же пару дней назад его вдруг поразила мысль о том, что на месте Борщёва он бы не отдал просто так ребёнка. Это была нелепая мысль, ни на каком «месте» он не был и не мог оказаться, но тем сильней показалась ему правда. И теперь, узнав о странной намеренной слепоте Борщёва, думал об этом всё чаще. А если ему на ребёнка плевать - он может отомстить, тупо, зло отомстить, такие амёбные существа только на это и способны…
Далее этого мысли не шли. Никаких выводов или предположений о собственном поведении в этом случае он не делал. Просто потому, что боялся догадаться о том, какое чувство может вызвать у него Мишин поступок. Он боялся себя, потому что знал – если Катя любит всего его, то этого в нём она бы не любила и не одобрила. Он старался быть честным с ней, и всё же тёмная густая неприязнь, плотно перекрывавшая горло, как только перед глазами вставала семилетней давности картинка, - мешала понять её чувство к сыну, и он принимал его, внутренне сопротивляясь.
А Катя, похоже, была спокойна на этот счёт. Ей даже в голову не приходило, что кто-то может попытаться разделить её с сыном. «Я – это и Алёша». Память крепко удержала это смелое усиление того, что и вызывало его неприязнь, и Андрей всегда помнил эти Катины слова.
И вносить смятение в её уверенность он просто не имеет права. Как бы ни противна была мысль о том, что ей ещё раз придётся вернуться в Питер – ради сына. Ни одного дня рождения он ещё не отмечал без отца.
А пока их ждала Москва. Дни с ней и ночи без неё. И если и было сейчас что-то, чего ему не хватало, то это и ночи с ней. И при мысли, что скоро он сделает это реальностью, что он УЖЕ делает это реальностью, радость затапливала его, и в этих приливах он не расставался с её рукой, вместо часов – губами отсчитывая часы-секунды до желанного. И она льнула к нему, и любила его, и в такие мгновения он осмеливался мечтать… Даже о самом невероятном, что ещё могло произойти между ними.
А о том, что чувствовала она, вспоминая о разрыве с мужем, знала только она. Ни Мише, ни Андрею она не могла сказать об этом. Мишина боль летела за нею по шоссе вместе с её чувством к Андрею, вместе с тревогой о будущем, и только когда ночь укрывала дорогу, и потом, позже, когда по утрам она приходила к нему, и её пальцы ползли по его плечам, и он начинал жадно, настойчиво искать её, и находил, - она успокаивалась, и затихала, и принимала всё как есть…
Принимать всё как есть, не мечтать о несбыточном, не гневить судьбу, уже давшую то, о чём мечталось. Оказалось, что, если не бояться своей души, сбыться может гораздо больше, - но и плата за это была соответственной. А удачей и благом свыше была только сама любовь...
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
И постепенно она начнет винить во всем иненно его. Именно Мише она не простит, что не рискнула изменить свою жизнь. Насмотрелась я на это.
Катя не сможет забыть его "благородного" желания на все закрыть глаза. ИМХО. Разговор мучительный, просто реально ощущалась Катина боль, да и Мише нелегко, и Андрею. Еще и Алеша...сколько впереди непростых лОмок! 
Дай Бог им сил!
Жданову, значит, простить можно все, а что Миша не благословил и повел себя в стрессовой ситуации не слишком красиво, не так, как нам хотелось бы, это уже преступление? Он еще ничего не успел сделать, его мысли нам не озвучены, а уже всех собак на него повесили... Нечестно! 