|
2/16
- Нет, это просто невероятно! Я не могу в это поверить! – Высокий голос Маргариты взвился на самую тонкую и пронзительную ноту, на которую был способен, и она, вскочив с изящного маленького диванчика у себя в гостиной, на котором сидела рядом с Андреем, принялась взволнованно ходить по комнате. Дойдя до стены, резко развернулась, посмотрела на сына гневным взглядом и протестующе замотала головой. – Нет-нет, Андрюша, этого не может быть! Это временное умопомрачение, только и всего! – Но, увидев, с каким терпеливо-напряжённым выражением лица он разглядывает свои руки, низко опустив голову, побледнела, и глаза её расширились от испуга и возмущения. – Андрюша… Как она могла… да как она посмела… Она… проникла в нашу семью… лишила тебя всего… всех… Авантюристка! – выкрикнула напоследок Маргарита и, подойдя к дивану, уселась на него, выпрямив спину и высоко подняв голову.
Всех… Речь о Кире, как всегда. Кира, Кира… Это из той же оперы о нескольких жизнях. Как странно, что он ничего не чувствует: ни привычных обиды или злости, когда она позволяет себе подобные выпады в Катину сторону, ни даже раздражения – ничего… Её резкие слова вообще не проникают в его душу… Только усталость от какой-то постоянной дрожи внутри. Эта дрожь надоела ему, она измотала его. Он смотрит на свои руки и удивляется: почему они спокойны, ведь должны ходить ходуном…
- Нет… Нет! – Маргарита энергично покачала головой и, не глядя на него, протянула руку и успокаивающе погладила его по плечу. – Я не оставлю этого так, я не позволю ей издеваться над тобой. Пока я жива, ни одна авантюристка не сможет обидеть тебя!
Он поморщился и сделал еле заметное движение, высвобождая плечо из-под её руки. Она порывисто взглянула на него, недовольно проговорила:
- Не буду, не буду… Но ты пойми: не могу я иначе говорить о ней! Как прикажешь говорить о женщине, которая перевернула жизнь сыну с ног на голову, лишила друзей, невесты, работы… а что взамен? Что она дала тебе взамен, Андрюша? Она ведь даже ребёнка родить тебе не смогла!!
Оказывается, можно ещё чувствовать, ещё осталось что-то… Надо заставить её замолчать, она ведь потом сама себе не простит.
Но он не успел ничего сказать или сделать, как обвинительная речь продолжилась:
- И остались мы с Пашей без внуков… А ведь в твоей жизни была одна женщина, которая могла бы родить тебе дюжину детей! – с ехидным упрёком закончила она, победоносно посмотрев на него, словно говоря ему: «Встретились мы при Филиппах!».
Словно какая-то пелена застлала его глаза, и дышать стало почти невозможно. Он резко встал с дивана, сделал несколько нетвёрдых шагов, остановился… Потом, не оборачиваясь, взглянул на мать из-за плеча. Увидев его исказившееся лицо, она вскочила, обежала его кругом, встала перед ним. Взяв за обе руки, трясла их и спрашивала, не плохо ли ему.
- Паша!.. Паша!.. – громко звала она, бросая встревоженные взгляды на дверь.
Андрей не реагировал, лишь устало и спокойно смотрел на неё чёрными, запавшими, словно постаревшими глазами.
- Паша! – как к спасению, бросилась Маргарита к вошедшему Павлу Олеговичу и поспешно подвела его к Андрею. – Надо что-то делать! Надо вызывать «скорую»! Посмотри – на нём же лица нет! Ему плохо!
- Марго, во-первых, сама успокойся, - обращаясь к жене с внушительным видом, спокойно сказал Павел Олегович. – Это тебе сейчас станет плохо… Андрей, ты в порядке? – И он внимательно посмотрел на сына.
Словно очнувшись от звука его голоса, Андрей тоже посмотрел на него и медленно кивнул.
- Да, па, всё нормально. Мама, не волнуйся. Я сейчас поеду домой.
- Нет, это невыносимо! – с плачущими нотками в голосе произнесла Маргарита и, сцепив руки, принялась снова ходить по комнате. – Домой!.. Да что же она сделала с ним?! Заколдовала его, что ли?! Я ещё тогда говорила… Ну, что делать, что делать?! – И она с мольбой и надеждой посмотрела на мужа, вложив все свои силы в этот взгляд.
Павел Олегович успокаивающе поднял руку и проговорил:
- Марго, успокойся, я прошу тебя. С ним ничего не случилось… пока. Жив, здоров… Ну, проблемы. Бывает. Справимся. Да, сын? – И он ободряюще посмотрел на Андрея.
Андрей помедлил немного, вглядываясь в его лицо. И, видимо, не увидев там чего-то, что искал или надеялся найти, перевёл дух и как можно спокойнее произнёс:
- Да, пап. Ты абсолютно прав.
- Ну, вот и хорошо, - спокойно сказал Павел Олегович. - Пойдём-ка на балкон, "покурим".
- Паша, но как же... - начала было возражать Маргарита, но растерянно замолчала, переводя глаза с мужа на сына и обратно.
Павел Олегович похлопал её по плечу.
- Успокойся, Андрей останется здесь. Мы скоро вернёмся.
Маргарита молча выжидающе смотрела на сына. Он неохотно повернулся к ней.
- Мам, папа прав. Я не уеду сегодня. Не переживай, всё в порядке. - Он заставил себя улыбнуться.
- Ну, идите, идите, - вздохнула Маргарита, недоверчиво качая головой. - Я подожду. Будем ужинать.
Они вышли на балкон - размером с хорошую комнату, окаймлённый чугунной решёткой с вычурным узором, - уселись за круглый столик, на котором стояли хрустальный графин с водой и стаканы. Было тепло и ветрено. В саду шумели листвой деревья.
Павел Олегович поднял на Андрея усталый взгляд.
- Я не буду обсуждать сейчас то, что произошло между вами, тем более что я многого и не знаю, - сказал он. - И даже не буду касаться перемен в компании, о которых рассказала мне Катя. Да-да, не удивляйся... - И он задумчиво потёр мочку уха, не сводя глаз с Андрея. - Мне хотелось бы сказать тебе пару слов о впечатлениях сегодняшнего дня. Я долго разговаривал с Катей и видел, как ведёшь себя ты. Так вот, сын: ты эгоист.
Андрей молчал. Последней фразе отца он не удивился, трудно было ожидать от него другого. Но сам факт такого необычно откровенного обращения отца к нему пробил маленькую брешь в той толстой стене безразличия и апатии, которой он отгородился в последние дни от внешнего мира.
- Наверное, сейчас ещё бесполезно говорить тебе об этом, потому что вряд ли ты способен что-нибудь услышать. Но, возможно, позже ты вспомнишь мои слова и они пригодятся тебе. Поэтому всё-таки скажу. Мама не в состоянии объективно оценивать ситуацию и всецело на своей стороне, так что от неё ты такого не услышишь. Но ведь и то, что она говорит, тебе неприятно, верно? Вот я и попробую внести чуть-чуть здравого смысла... Ты эгоист, ты думаешь только о себе. Ты - центр мироздания, и вся жизнь вертится только вокруг тебя. Это как театр одного актёра. Ты словно сидишь в зрительном зале и смотришь увлекательную пьесу под названием "Жизнь Андрея Жданова", главную роль в которой исполняешь тоже ты. Да, у тебя есть любимая декорация, без которой ты вряд ли ты выйдешь на сцену. Но она принадлежит тебе, существует только для тебя и сама по себе в твоём сознании не имеет никакой ценности. Теперь декорацию убрали со сцены, и ты упиваешься своими страданиями от того, что потерял её... Подумай: для чего тебе нужна Катя?
- Чтобы жить, - сцепив зубы, проговорил Андрей. По мере того, как говорил отец, лицо его мрачнело всё больше и больше.
Павел Олегович кивнул.
- Чтобы жить, Андрей, чтобы жить! Тебе! А она? Как живётся ей рядом с тобой? Не знаю, что ты надумал себе за последнее время, но я не увидел сегодня ни малейших признаков того, что она разлюбила тебя. Напротив, мне многое открылось в ней, и я даже с философичностью, свойственной моему возрасту и позволяющей заглядывать далеко вперёд, впервые по-настоящему, глубоко порадовался за вас. И вот, беря за основу тот факт, что она любит тебя, и зная при этом, что она оставила тебя, я задаю себе вопрос: почему она выбрала это?.. Не думаю, что ей сейчас легче, чем тебе. Но, видимо, ей легче, чем было при тебе. Значит, когда вы были вместе, ей было тяжелее, чем ты можешь себе представить, потому что тебе кажется, что бОльших страданий, чем ты сейчас испытываешь, не бывает. И, однако, я могу сделать только такой вывод. Что ты сделал, Андрей? Что ты сделал такого, что она предпочла уйти от тебя?.. Я не требую от тебя ответов на эти вопросы, мне это ни к чему. Но мне хотелось бы, чтобы ты ответил на них самому себе. И тогда, возможно, всё встанет на свои места, Катя вернётся к тебе и страдания твои прекратятся.
В уставшем, безразличном ко всему, словно ватой укутанном мозгу заворочалось было что-то при этих словах - и тотчас успокоилось, потухло, как и недавнее удивление его от откровенности отца. Всё бесполезно. Всё. Только одно имеет смысл, цвет, силу, остальное - иллюзия. И пока он не обретёт это, говорить и думать не о чем.
Павел Олегович наблюдал за ним, видел эту секундную борьбу, отразившуюся на его лице. Он не собирался разговаривать с Андреем и вразумлять его, тем более в такой деликатной сфере, как личная жизнь. Все эти сердечные дела, семейные неприятности - дело житейское, и вряд ли даже сейчас, когда он узнал, что семье сына грозит распад, у них могло произойти что-то такое, что могло иметь долговременное значение и представлять настоящую опасность.
Но, увидев лицо Андрея после его разговора с матерью, Павел Олегович переменил своё решение. Раз уж эти мысли пришли ему в голову, то почему бы не поделиться ими с тем, кого они касаются непосредственно. В конце концов, ведь он уже давно просто по инерции шутливо называл сына оболтусом, и слово это утратило свой первоначальный смысл по отношению к нему. Но он не задумывался над тем, какой смысл вкладывает теперь в мысли о сыне. Андрей ровно и добросовестно работал, боготворил свою жену, с ещё большей предупредительностью и заботой относился к ним, своим родителям, - этого было достаточно, чтобы испытывать удовлетворённость от этой стороны жизни и не беспокоиться излишне о сыне. Но теперь он почувствовал, что произошло что-то такое, от чего нельзя просто так отмахнуться, предоставив событиям идти своим чередом. Придётся приложить определённые усилия, в какой-то степени помочь, поддержать, тем более что связано это с чем-то, по-настоящему серьёзным, по-настоящему важным - делом всей его жизни, его компанией, с тем, о чём у него никогда не получалось мыслить философски и отвлечённо.
Он был доволен, что сказал всё это Андрею. Теперь дело было за ним. Его размышления, выводы, поступки - всё зависело только от него самого. И то, что сейчас, в эту минуту, он, возможно, и не внял его словам, ничего не значит. В его душу заронено зерно, и росток может пробиться в любое время.
Как он мрачен, бледен, растерян... Но даже то, что он не бросился тут же на помощь к алкоголю, как когда-то в похожей ситуации, уже говорит о многом. Он пытается справиться сам, и это внушает уважение.
- Пап, спасибо тебе... Но я не в состоянии сейчас говорить об этом. Пойми. Я не буду ужинать. Пойду спать. Извинись перед мамой, - хрипло проговорил наконец Андрей, не глядя на него.
Павел Олегович внимательно посмотрел на него, но ничего не сказал, а только кивнул. Андрей тяжело поднялся из-за стола и вышел с балкона.
***
Она приезжала сегодня домой. Он уже собирался выйти из квартиры, чтобы ехать к родителям, как вдруг услышал звук поворачиваемого в замке ключа. Он и сам не знал, что происходило с ним в эти секунды, он даже теперь не мог вспомнить этого, только точно знал: такого с ним не было никогда.
Лицо её было немного растерянным, видимо, она не ожидала застать его дома. Увидев, что он не собирается поддерживать разговор, молча пошла по квартире собирать свои вещи. Он ничего не мог с собой поделать, повсюду ходил за ней, как тень, потому что обнаружил, что только так холодный дрожащий зверь, поселившийся у него внутри, утихомиривается и перестаёт мучить его. Куда бы она ни вошла - в ванную, в кухню, в спальню, он шёл следом за ней и, прислонившись к дверному косяку, молча смотрел, как она собирает вещи. Когда он стоял так у двери спальни и наблюдал, как она ищет что-то в шкафу, на туалетном столике, в одной из сумок, которые они привезли с собой из Франции, - в мозгу его завертелись почему-то слова старой детской игры. "Холодно, холодно", - повторял он про себя, глядя, как она ищет что-то и не находит. А когда она подошла к кровати и присела на неубранную им с утра постель, вспыхнуло вдруг, опалило щёки, грудь, огненной змейкой скользнуло ниже слово: "Горячо!" - и он, увидев напоследок, как она нашла на своей тумбочке крем, который искала, резко повернулся и ушёл из спальни, потому что не хотел, чтобы она видела его в эту минуту.
Теперь, лёжа без сна в постели и восстанавливая в памяти все подробности этого её второго ухода из квартиры, он вспоминал слова отца о её мотивах, сказанные им накануне. Он не хотел этого, не хотел думать, не хотел анализировать, потому что убедил себя в том, что это бессмысленно. Но, вопреки его желанию, исподволь, мозг его вдруг воспротивился тому удобному состоянию анабиоза, в который его погружали, и решительно заявил о себе, вызывая в памяти картины, о которых он сам хотел забыть навсегда.
Испуганное, искажённое слабой жалобной улыбкой, мертвенно белое в лучах подсветки лицо Малиновского; его голова, беспомощно болтающаяся в окрашенной кровью воде; он сам, трусливо прячущийся за деревьями с уликами в руках; уплывающий, тонущий в спасительном обмороке взгляд грубо оскорблённой им Кати – его любимой, его девочки, его Кати; и, наконец, её тонкое запястье, спрятанное под длинным рукавом блузки и изредка случайно выглядывающее из-под рукава, безжалостно раня его и её тягостным напоминанием... А сколько ещё было всего? Сколько горьких, обидных слов, сколько дурацких, необдуманных поступков?.. Но тут же вслед за этими, клеймящими его, покаянными воспоминаниями, словно какой-то невидимый адвокат, гневно выкрикивающий в зале суда обвинения жертве, всплыли и ярко встали перед глазами и другие картины, послышались и другие слова. Жестокие, язвительные слова Малиновского, его презрительно-бесстыдное предложение, как будто он ничуть и не боялся его, как будто его и нельзя бояться, и уважать, и вообще считать его за человека. Жалость Кати, её ласковые уверения и в то же самое время расчётливые мысли о том, как спасти его и на что можно пойти ради его спасения... И, как апофеоз всего, - то, как она защищала и оправдывала Малиновского и обвиняла во всём его самого... И бросила! Бросила его!
Что там говорил отец? Она его любит? Если любишь, не уходишь. Уйти, потому что любишь, - это ему непонятно, такие сложные сентенции недоступны для него. На самом деле своим уходом она упростила его жизнь, свела все свои мудрёные вычисления к одному знаменателю, к одной цифре. И пока эта цифра неизвестна для него, все остальные не имеют никакого значения.
Разлюбила?! Тогда он зря обвиняет её, она не виновата... Возможно, и для неё тоже это горе. Хочет любить - но только жалеет. Но как жить тогда... Как жить...
А ведь они когда-то говорили об этом. Через несколько месяцев после свадьбы, в одну из тёплых августовских ночей, когда неизбежно им пришлось узнать, что звёзды – это не только волшебные диковинные цветы, расцветающие на нежном бархатном покрывале неба, но ещё и всё-таки маленькие холодные планеты, лишь отражающие причудливо
преломлённый в них солнечный свет… В этот день они впервые поссорились. Это было ещё на той его, старой, квартире. Они как раз вернулись из командировки, и он на пять минут высадил её с сумками у подъезда, чтобы поставить машину в гараж. А когда вернулся, увидел её растерянно идущей за чересчур галантным соседом, подхватившим сумки и бодро шагающим с ними к дому. Он тогда устроил ужасный скандал, чуть не придушил соседа и весь остаток дня дулся на неё, демонстративно не желая разговаривать. Но это было днём, а над ночью он был не властен, и они, конечно же, помирились, и даже посмеялись над произошедшим, но всё-таки не побоялись спуститься с небес на землю и обсудили то, что случилось. Они говорили тогда о том, что, по сути, они ведь никогда не были вместе так, как сейчас, - и телом и душой, и им придётся начинать всё с самого начала, учиться, привыкать друг к другу. И время шло, и постепенно рождалась семья, и с радостью они чувствовали, что не ошиблись в своём чувстве, что им удалось всё же соединить страсть с благоразумием, необходимым в любом браке. И вот сейчас – что осталось у него от этого сочетания, и именуемого её любовью? Страсть? Или благоразумие? Или всё же это чувство живо и до сих пор сохранено в целости во всём своём сложном многообразии и просто подверглось теперь испытанию? Или всё-таки она могла любить только того, чей пиджак мечтательно прижимала к своему телу, готовясь отнести по его просьбе в зал показов, а того, кто жил с ней все эти годы и любил её, – могла только жалеть?..
Да, хорошая была эта книжица – её дневник… Жаль, что она не сохранила его. Сейчас он мог бы стать его спасением, глотком воздуха, целительным бальзамом…
Нет, на самом деле это неправда, с ними не могло такого случиться. Любовь не может просто так раствориться в воздухе и улететь в недостижимые дали невидимым облачком. Она любит по-прежнему... Любит. Любит!
Любит?! Но почему ушла тогда, растоптала, уничтожила...
И почему он не может вернуть её? Не может побежать за ней, схватить, принудить? Он никогда не мог этого - с ней. Она поддавалась - и снова ускользала, она тянулась - и снова отталкивала. Только в её власти изменить всё, он не может заставить её сделать так, как он хочет.
А он всего лишь хочет - увидеть её, услышать её голос. Посмотреть на неё - и словить ответный взгляд, позвать её - и чтобы она откликнулась. Ну, разве многого, многого он хочет?!.
Позвать её... А если она не откликнется? Что он тогда будет делать?
К чёрту сомнения, позвать её - и будь что будет. По крайней мере, в эти несколько минут ожидания перестанет дрожать всё внутри и в наступившей тишине он сможет наконец услышать звук собственного дыхания...
И он, приподнявшись на постели, потянулся к своим брюкам, лежавшим на маленьком пуфике у кровати. Сунул руку в карман брюк, достал телефон.
Послать СМС - и дело с концом. А потом ждать. Она не сможет не ответить...
Но, стоило ему нажать кнопку выбора меню, как телефон внезапно засветился голубоватым светом, завибрировал... Он уже бездумно хотел было ответить на звонок, закричать громко её имя, как вдруг глаза выхватили отображённые на экране цифры. Без имени. Просто набор цифр - какой-то смутно знакомый и незнакомый одновременно. Нажав кнопку ответа, он просто молчал, ожидая.
- Алло! - раздался в трубке голос Ани. - Алло! Андрей, это ты?
-------------------------------------------------------------------------
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
)
Когда пост ваяла - сначала написала, что у нас хорошего психоаналитика - днем с огнем, а большие деньги - только бОльший шанс к шарлатану попасть.... Потом сообразила, что спеца они и Европе найти могут. Дело в другом - мы (пусть подсознательно) все еще ставим знак равенства между психоаналитиком и психушкой. Ну а понятие психушка для совка (а Катька, повторюсь, в силу воспитания - совок) - сама понимаешь...
Думаю, все вместе найдём выход. 
Ромка послал........ 
........появилась в такой момент......... 
Эх........
Мне её первая реакция видится именно такой, какой описана. Спасибо вам! 
И мне этот вариант нравится, потому что сериал в июне закончился. 
