|
7
Первым, что удивило в Питере, был воздух. Наверное, это было не удивительно, но чистый северный воздух вступал в противоречие с чувствами, которые Андрей столько лет испытывал к городу. Город был воплощением потери, поражения, а с чистотой и лёгкостью эти понятия не ассоциировались.
Как он и хотел, отель был не бог весть что, так, крепкий бизнес-отель. Войдя в номер и бросив куртку на кровать, Андрей подошёл к окну. И ещё одно поразило его: показалось, что он всё знает здесь, что улицы эти, и дома, и каналы, мосты, церкви – всё родное ему, и даже карту не надо доставать. Вот что значит её разрешённая, не враждебная близость… Всё равно где, главное, чтобы она не отталкивала его, позволяла быть рядом.
Но он не будет тут же бросаться звонить ей. Теперь, чтобы позвонить, надо иметь, что сказать.
Нашёл в телефоне продиктованный накануне Кирой номер, позвонил. Как давно он не слышал и не видел этого человека, своего тёзку, Андрея Главацкого. Жена Андрея – давняя подруга Киры. Теперь доктор медицинских наук, бонза здешней административной медицины.
После обычных приветствий Андрей приступил к своему делу. Главацкий, привыкший к маленьким одолжениям, из которых впоследствии можно было извлечь пользу, сразу стал серьёзным, сосредоточенным.
- Записываю…
- Пушкарёва, Елена Александровна…
- Год рождения?
- Понятия не имею. Ну, лет шестьдесят… шестьдесят пять…
- Ладно, выяснится. Где лежит, тоже не знаешь?
- Нет. В названии что-то про «болезни сердца».
- Всё ясно. Это новая клиника, я бы даже сказал, новейшая. Танька принимала её, конференцию готовила для иностранцев, даже я помню.
- Помоги, Андрюх? Буду очень благодарен.
- Ну, а что тебя конкретно интересует?
- Всё. Состояние, прогнозы. Возможно, нужны лекарства, оборудование. Когда операция.
- Операция?
- Да. Её вроде бы должны были положить для подготовки к операции.
Главацкий присвистнул.
- Ну, а ты думал?.. Всё серьёзно,– сказал Андрей. - Буду ждать. Надеюсь на тебя.
- Позвоню обязательно. Ну, а встретимся когда?
- Как только освобожусь немного, - без запинки ответил Андрей. - У меня здесь много дел.
- Ну, у кого ж их нет? – усмехнулся Главацкий. Он без труда понимал этот ни к чему не обязывающий язык: говорил на нём же. – Ладно, жди звонка…
Вечером Андрей вышел на улицу. Прямота и простор улиц, без тенистых местечек, без окон, спрятанных за густой листвой, без просветов между домами, усиливали ощущение простоты, исполнимости. Он чувствовал себя сильным. Всё можно решить, всё. Если они получили такой шанс…
Только как удержаться и не позвонить ей – когда она так близко. Он всё же открыл карту. Быстро отыскал Катину улицу, как делал когда-то давно, когда так и не доехал, рестораном всё закончилось, - а дома он не знал. Не сказала, а он не спрашивал… Не проблема найти, но слишком хорошо помнится, как крючился на заднем сиденье такси, когда в последний раз следил за ней. Увидеть Мишу около дома, где она живёт, будет чем-то подобным – не таким, конечно, убивающим, но… В общем, без необходимости делать этого нельзя. Ни для себя, ни для неё.
Утром (он ещё спал) позвонил Главацкий.
- Ну, слушай свои новости. Вчера состоялся консилиум. Решение: с операцией повременить. Нет пока острой необходимости, а в таком возрасте, сам понимаешь… В общем, медикаментозное лечение и наблюдение врачей. Раз в полгода – обследование.
- Сейчас её оставляют в клинике?
- Да, на несколько дней. Ещё некоторые вопросы надо уточнить.
- Что насчёт лекарств?
Главацкий усмехнулся.
- Ты плохо себе представляешь уровень этой клиники и её пациентов. Твои знакомые наверняка обеспечили ей необходимое и даже сверх. Во всяком случае, о «дефиците» речь не идёт… Так что можешь радоваться, если тебя это обрадует, конечно.
Андрей усмехнулся тоже.
- В том-то и дело, что… Ладно, не буду грузить. Спасибо тебе. В долгу…
- Давай, сочтёмся!
Он задумчиво постоял с телефоном в руке. То, что «острой необходимости» в операции нет, замечательно. Со всех сторон… Страшно подумать, как переживала бы Катя. И для ЕленСанны – тяжёлый стресс. Для всех. И ему места бы здесь не было. Со всех сторон…
Теперь, после этого звонка, всё сильнее нарастало, саднило нетерпение, и, путаясь в записях, перескакивая пальцем с одного на другой номер, он нашёл в списке Катин.
При звуке её голоса излучение, идущее от сердца, заполнило всё вокруг. Сердце остаётся на месте, а кажется – пляшет около него, около неё. Родная моя, Катенька! Мне надо быть рядом, а я не могу тебе даже позвонить… Кто мы, что мы друг для друга? Какая ты, какой я для тебя? И почему у меня такое чувство, что это неважно, что я люблю тебя просто потому, что ты есть, и буду любить всегда?..
…Андрей, откуда ты… как?..
…Да я со вчерашнего дня здесь… не хотел тебя беспокоить, пока о маме не станет известно…
- Всё обошлось. Я даже не знаю, радоваться или нет, но операцию отменили. Сказали, что только в крайнем случае будут делать…
- Я очень рад. Конечно, радоваться, Кать… Никакого крайнего случая не будет, даже не сомневайся. А как она себя чувствует?
- Хорошо. Если бы ты видел, как она обрадовалась… Это же страшно... Что люди чувствуют перед такой операцией…
- Ты расстроилась? Не расстраивайся… Всё обошлось, и это чудесно. Ну, а теперь что? Она остаётся в клинике?
- Да нет, всего на несколько дней… Она ведь недавно прошла курс лечения… В следующий раз, если всё будет нормально, осенью ляжет на обследование…
Осенью, подумал он. Осенью. Осенью уже всё будет по-другому. И никаких питерских клиник больше не понадобится…
- Хорошо, - хрипло сказал. – Я рад, что всё хорошо… А ты как?
- Нормально, - сразу ответила она, как бы не поняв, о чём он. Защищается… Конечно, ей страшно. Страшно всё это начинать. Но разве есть у них другой выход?
Ему самому опротивела собственная трусость. Пусть и вынужденно, столько лет бежать от самого себя, прибегая снова и снова к одному и тому же, и, отдышавшись, как раненое животное, подниматься и опять бежать по кругу… Хватит. Это время прошло. Теперь они уже не простят себе, если не попытаются.
- Я хочу увидеть тебя. Ты… позволишь?
И, на этот раз помолчав (о, это благословенное молчание, сколько её любви он чувствовал в нём, словно теперь лучи и от её сердца заплясали перед ним!), она ответила:
- Да.
- Я приеду, прямо сейчас. Скажи, где ты живёшь…
- Нет, не надо. Встретимся в центре. В Летнем саду, хочешь? Я давно не была. Давай пройдёмся.
- Давай, - обрадовался он, краем сознания отметив, что к дому всё же не позвала. Ну конечно, повар… И, словно почувствовав, что он так подумал, она добавила внешне небрежно, буднично:
- Миши нет. Они с Алёшей уехали… в Новосибирск… к Мишиным родителям. Они каждый год в июне ездят. Как только стало известно о маме, решили не отменять…
- А ты сейчас где? – встревоженно, будто что-то подтолкнуло, спросил он.
- В аэропорту… Самолёт только что улетел, - и ему показалось, что она плачет. Сложное чувство охватило его, и он осознал его в первый раз. Потом оно будет приходить ещё и ещё.
- Катя, ты плачешь?
- Нет, что ты.
Но он всё-таки был уверен, что она плакала. И знакомый комок подкатил к горлу.
Светило солнце, и Катя была в лёгком платье до колен. Задумчива, грустна. Он позволил себе легонько провести тыльной стороной руки по её щеке.
- Бледная… Тебе плохо? Я могу помочь?
- Нет. Алёша уехал, чем тут поможешь? Я не хотела отпускать его. Но потом подумала, что так будет лучше.
Она знала, что я приеду, она ждала меня, возликовал он, но подавил это предательское радостное чувство…
Они шли по широкой аллее. Иногда под ноги попадались веточки, они не отшвыривали их, переступали осторожно и шли дальше.
Он уже понял, что такого лёгкого, доверительного разговора, какие были между ними в маленькой московской пиццерии, сегодня не получится. Но это и правильно. Им надо идти вперёд. По возможности не наступая на веточки…
Вопрос: «Ты что-нибудь решила?» уже едва не сорвался с губ, но он знал, что так спрашивать нельзя, что это снова запустит механизм сопротивления. И он просто ещё раз сказал ей о своей любви.
Катя чуть обернулась к нему, подняла лицо. Внимательно посмотрела.
- Как ты думаешь, это дороже всего? – И, не дожидаясь, когда он ответит, видно, ей просто хотелось выговориться, продолжала: - Я люблю Алёшу и тебя и думаю, что это самое главное. Нет, не «думаю»… - Она нахмурилась. – Чувствую так… А есть ещё столько всего… И как будет Алёше, я не знаю, я даже представить не могу, что чувствует ребёнок… ты понимаешь? Я всю жизнь прожила в любящей семье, если бы случилось что-то подобное… нет. Нет, нет… – Она затрясла головой, и он, не выдержав, остановился и, взяв её за плечи, развернул к тебе.
- Кать. Послушай. Главное – чувствовать, что делаешь правильно. Тогда можно пройти через всё и дойти. Что ты чувствуешь? А? Ну, скажи мне, Кать, что ты чувствуешь?
В его глазах появились тёплые искорки, они дрогнули, как и его руки, чуть сжавшие её плечи. Слёзы благодарности выступили у неё на глазах. Она совсем расклеилась, совсем, совсем. Вроде бы незаметно, а вот как выйдет наружу, затопит, и боишься, как бы не сделать чего-нибудь. С собой или другими. Но лукавить она уже не может. Ни перед кем.
- Я очень люблю тебя, - тихо и серьёзно сказала она.
Он придвинулся ближе, она уже видела только его глаза, ставшие огромными, и эти искорки – весёлые, подбадривающие… Но всё же добавила грустно, почти упрямо, отдавая дань прошлому:
- Во мне столько любви, что иногда я раскаиваюсь в этом и думаю, что лучше жить без любви. Так всем лучше, и мне, и…
- Не то, Кать, - и он снова легонько встряхнул её. – Не то… Это же счастье, ну?.. ты помнишь?..
И её снова затопило другое. Она опустила голову и провела подбородком, щекой по его руке.
- Помню…
- И что? – тихо сказал он, улыбаясь. - Лучше бы не помнила?
Она снова замотала головой и он, обняв её за плечи, повёл её дальше по аллее.
Они шли, позабыв обо всём, и вдруг кто-то позвал её: «Катя! Катя, Борщёва!», и её лицо преобразилось, улыбка стала готовно-ласковой, и она, вывернувшись из-под его руки, подошла к двум женщинам, одна из них была с детской коляской.
Андрей едва обозначил, что услышал, как ему представляют этих дам и представляют его, и, как только они отошли от этого кружка концентрированного любопытства, спросил:
- Ты Борщёва?
- А?.. Нет, - рассеянно ответила Катя, всё ещё пребывая, видимо, во власти испытанного потрясения. – Просто так удобней. Петровы, Борщёвы, Орловские… В нашей компании даже незамужних по фамилии их мужчин называют, - и она улыбнулась виновато.
Повисло неловкое молчание, и появились вокруг и деревья, и статуи, и ограда совсем близко, впереди. И они уже не вдвоём, а просто двое. Они вышли из сада и пошли правей, к мосту через Мойку, к каналу, по направлению к Невскому.
Это столкновение с жёнами Мишиных партнёров как-то резко показало: их – нет. Они есть только друг у друга, благодаря какому-то странному неистребимому чувству, влекущему их за собой. «Выпасть из жизни», - как-то сказал Андрей, и сейчас Катя вполне поняла смысл этих слов. Украдкой взглянув на него – он шёл, нахмурившись, глядя прямо перед собой, Катя с горькой иронией подумала, что, в общем-то, ничего уникального в этой ситуации нет. Множество людей живут тайной жизнью, лишь время от времени выпадая из привычной, из жизни «вовне». А они с Андреем даже этого не могут. Но как растворить в себе, в своей любви окружающее, окружающих? Что скажет мама, когда услышит, а ведь она уже собиралась ей рассказать? «Я так и знала. Ты переутомилась. Я давно говорила, и папа – нельзя столько работать. Давай-ка ты езжай к нам, пока Алёшки нет, недельки две отдохнёшь, отъешься…» Это «отъешься» было настолько реальным, слышимым, что Катя вздрогнула. И про Андрея – ни слова, как будто его нет, потому что окружающее не принимает его, идентифицирует как нечто чуждое и несуществующее… И так будет со всеми, кому она будет свою лелеемую правду говорить.
Солнце ушло, облака превратились в тучу. Нежный терракот домов сделался серым, и даже храм, оставшийся далеко позади, но видимый, стоило лишь чуть-чуть повернуть голову, поблек.
- Катя, я… - вдруг сказал Андрей, разворачиваясь к ней, и она успела увидеть, как сильно он побледнел за эти минуты, чувствуя, видимо, то же, что и она, но раскат грома не дал ему договорить, и хлынул дождь. Ветер дунул пылевой завесой, вода в канале вздулась пузырями, и стало темно, как ночью.
Катя опомнилась, лишь когда они вбежали под тёмный и сырой свод вестибюля метро. Там, на канале, Андрей схватил её за руку и поволок к Невскому; зонтов у них не было, да они были бы и бесполезны. Её платье намокло, и щёки намокли, то ли от дождя, то ли хлынувших от перенапряжения слёз. Она очнулась стоящей у стены и целующей его, тоже мокрого, быстрыми, мелкими, жадными поцелуями осыпающего её лицо. Прости, прости, просил прощения он. Прости, прости, плакала она.
Как всё у них «неправильно», «неудобно», не так, как «должно быть», и то, что такси нет, и то, что там, за арками, гремит, а потом стекает по ступеням переходов, по асфальту, шумя и пенясь, и вместо того, чтобы выйти или подняться, они уходят всё глубже, глубже, и вот уже толпа метро дружественно растворяет их в себе, и всего один перегон (и откуда он знает, куда надо ехать?), и не успели они войти, как тут же вышли. Вместе. Они всё ещё были вместе! Катя быстро шла за Андреем, покорно и немного растерянно, как будто это она была в чужом городе, а не он. Они спасались от чего-то непонятного и враждебного, подстерегшего их так неожиданно и коварно, они могли потерять друг друга, они почти потеряли… И это после того прилива, который она испытала, когда узнала, что Андрей близко, в одном с нею городе!..
Ещё несколько шагов под докапывающим дождём, по незнакомому ей асфальту (она здесь действительно никогда не была), и они вошли в небольшой, но удивительно светлый холл. Гостиница. Они приехали в гостиницу…
Катя повернулась к Андрею и посмотрела на него так, будто уже потеряла его и снова обрела. Может быть, там, в переходе метро, они попрощались друг с другом – прежними, теми, кто в ту страшную минуту показался далёким, чужим.
…Реальность потихонечку возвращалась, уютно в номере горел свет, мирно выглядела мебель. Горничная принесла чай, бутерброды.
- Ты хотела уйти? – тихо, не глядя на неё, спросил Андрей, наливая ей чай. Она провела ладонью по слипшимся, растрепавшимся волосам, приглаживая их.
- Я подумала, что ТЫ хочешь…
В его лице, мрачном, замкнувшемся, сплошная боль. И в который раз Катя подумала: у меня есть Алёша, а у него, кроме меня, никого нет. Пока она борется с собой, преодолевая общественное мнение, он цепляется за тоненькую ниточку, связавшую их, как за последний приют своего заблудившегося сердца.
- Прости меня, - сказала она. – Я бы не предала нас. Но мне стало страшно… мне стало очень страшно. Мне показалось – ты пожалел… После того, как мы отошли от…
- Не вспоминай об этом, - попросил он. – Ладно?
И она кивнула. Выпив чай, высвободилась из пледа и, поднявшись, встала чуть поодаль, вполоборота, спокойно посмотрела на него.
- Ты согрелась? – спросил он.
- Ещё нет…
И, не отрывая от него взгляда, медленно подняла руки и приложила к голове. Шум моря… Тиканье часов.
Но он больше не собирался отдавать её времени. Подошёл и накрыл её руки своими. И всё стихло, ни часов, ни моря. А потом он приподнял её лицо и прижался губами ко лбу, веку, щеке… Целуя его, она чувствовала, что способна упасть, если он не подхватит. Всё, всё… Теперь уж так и есть.
Разогнув её руку, он поцеловал её в сгиб локтя и, сняв с неё часы, поцеловал и освобождённое запястье. Он заменял собою прошлую жизнь, и, когда её кисть утонула в его, узкой и большой, Катя вдруг поняла, что на её пальце всё ещё кольцо, и вздрогнула, подумав, что он снимет и его. Но он не сделал этого и только поцеловал её ладонь.
Её ресницы были влажными, когда она смотрела на него. «Скажи!» - шепнул он. «Люби меня, - прошептала она. – Всегда, всегда люби меня. Это счастье…» Он скользнул своими губами по её губам снизу вверх, как будто погладил.
- Ты – моё счастье…
Туфли со свешивающимися ремешками стояли у кровати, одна из них завалилась на его туфлю; рядом с ними - её бельё и его джемпер, наполовину накрытый её платьем, как сдувшимся, сдавшимся, не нужным больше парусом. Их больше не было двое, и, когда нежность её груди встретилась с твёрдостью и надёжностью его, она чувствовала его руки как свои, а он знал, как дрожит каждый пальчик на её ноге. Он входил в её нежность, он запутывался в ней, как его лицо в её волосах, освобождённых им от заколки, и всё-таки чувствовал, что будет мало. Этого всегда было мало, с самого начала, и никогда не будет много. Ему всегда будет её недоставать.
- Господи, Катя, а ведь я уже думал, что это только после смерти… я даже ждал…
- Молчи… что ты говоришь…
Она пугалась нешуточно, приподнималась на локте, и он отводил прядку, прилипшую к её щеке.
- Я тогда столько себе напридумывал… чуть в философию не ударился… изобрёл свою собственную…
- Какую?
- Ерунда… неважно уже всё… это временно. Чтобы переждать…
- У меня тоже была философия…
- Ну, ты же у меня философ… И в чём она заключалась?
- В том, что я не смогу разлюбить тебя. И не надо тратить силы, чтобы доказывать себе обратное. Просто жить, не думая и не вспоминая.
- Значит, у нас и философия была общая… Какими глупыми мы были, если думали, что всё так и закончится. Но иначе было нельзя.
- Как хорошо ты это сказал. Важно для меня… Иначе было нельзя...
- Кать, - говорил он другим тоном и проводил пальцем по её подбородку, очерчивая контур лица. Как знакомо ей было это выражение его лица, это движение. Сейчас он о чём-нибудь спросит или попросит… - Кать, выполни одну мою просьбу.
- Андрюша… я очень, очень не люблю неожиданности. Ты должен меня простить за это, - и она прятала лицо под его рукой. – Скажи просто…
- Я хочу уехать с тобой. Подальше отсюда, от Москвы и от…
Она выбиралась из-под его руки и, раскрасневшаяся, медленно бледнела. Кивала.
- От всех. От мамы с папой, от Миши, Алёши…
- От всех проблем, - терпеливо поправлял он. – Ну, если не получилось сейчас рассказать, может, это и к лучшему? Ты же сама сказала… А мы бы пока попритихли, подышали бы только друг другом. Ведь, когда мы вернёмся, всё уже будет по-другому, ты понимаешь? Нужно будет обустраивать нашу жизнь, и мы просто не успеем…
- Наверное, я понимаю, о чём ты говоришь. Мы бы лучше узнали друг друга. Чтобы больше не пугаться, так, как сегодня…
Он молча склонял голову в знак согласия и выжидательно смотрел на неё.
- Но как? Как я сделаю это, когда… Ведь Миша ничего не знает. И это не только «организационные» вопросы, мне просто трудно, я...
- Но ведь ты уже сделала первый шаг. Понятно, что теперь уже по-старому не будет. – И, предваряя новый отлив жизни от её лица, поспешно говорил: - Не бойся. Ничего не бойся. Я с тобой, я буду с тобой. Мы должны были это сделать, и мы это сделали. И дальше будем делать то, что должны… Он всё узнает, и ты… и вы переедете в Москву, и через несколько месяцев ты будешь удивляться, из-за чего так страдала. Я об этом позабочусь… Обещаю тебе…
Наверное, он прав. Наверное, им действительно лучше затаиться сейчас, набраться сил, чтобы подчинить себе окружающее…
- А как ЕленСанна вернётся в Москву? – вдруг спросил Андрей. – Или она погостит у тебя?
- Нет, что ты. Папа там места себе не находит. Я отвезу её на машине. Мы всегда так делаем.
- И в этот раз сделаем, - невозмутимо откликнулся он. – Я отвезу.
- Ты?..
- Тсс… Ну, я, а что здесь такого? Или я на веки вечные персона нон-грата?
Катя улыбнулась.
- Знаешь, тут в действии закон «всё плохое забывается». Она как-то сказала мне, что видела тебя по телевизору, и я подумала, что она, может, и не помнит того… «Твой бывший начальник, Катюш, Андрей Палыч…» Много времени прошло, - со смущённой улыбкой добавила она, и ему показалось, что она даже вроде как извиняется. И он задумался, как лучше – чтобы помнили то плохое, что ты сделал, или совсем не помнили. Но ведь её мать не «совсем» не помнила. Так, самую малость. И он молиться должен, что она эту «малость» забыла. Если забыла, конечно… Но в любом случае, другого ни для них, ни для их близких - уже нет.
- Теперь ты моя. Только моя, Кать… Помни об этом…
Эра Михаила Борщёва подошла к своему предсказуемому бесславному концу, холодно подумал он. И теперь они должны смотреть только вперёд. А там, впереди, пока были белый песок и тёплое море.
- Где бы ты хотела отдохнуть? Пару лет назад я был на небольшом острове в Эгейском море. Или ты предпочитаешь материк?
- Я предпочитаю тебя, - она приподнималась и целовала его в лоб. – А остров или материк – не важно…
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
)
Хотя, Анну подкосило предательство любимого, то, что было ее опорой и давало силы. ИМХО. Каким будет Андрей в этой ситуации - пока вопрос.
. Как здорово! 
Такая ситуация тяжкая сложилась, даж не знаю чего наши герои могут сделать, чтоб обойтись "малой кровью" для близких. Катюшкиных близких. Ведь Андрюша налаживает СВОЮ жизнь, разрушая чужую... 
