|
9
С самого утра он отключил телефон. Запретил Клочковой связывать его с кем-либо и для верности расписал день так, чтобы ей врать особо не приходилось – не рисковать. Расписал в буквальном смысле: пункт один – «Консалтинг оптима», два – сеть бутиков «Клинок», три… Да-да, госпожа Колёсина, и пусть это в офисе, но в конференц-зале и чуть ли не под замком. «Я занят, Виктория!..» - и побольше громогласности в голосе, чтобы не вздумала варианты перебирать…
Лишь бы не прозвучало это слово – «ключ» - раньше времени. Если Катя дозвонится, у него не будет выхода. Не сможет он подличать ещё и в этом, согласится на всё, что она потребует. И это его последний шанс – последний. Не могут её губы лгать, когда целуют. Когда произносят слова, могут…
Он старался не думать о том, что будет, если она сказала правду. Это настолько совпадало с его собственными подозрениями с самого начала, что мозг отказывался верить. «Вернуться к Максиму». В этой фразе всё – и прошлое, и будущее. Значит, было? Она обманула его? Он ведь прямо спрашивал… «Максим мне нравился». Что это значило? Всё, что угодно, - от молчаливой симпатии до ночей вместе. Но тогда он верил в первое, потому что верил другим её словам – о себе, и ночам их верил… И всё-таки сидело что-то, и оправдалось теперь?.. Нет, нет. Иначе…
Совершенно не представлялось это «иначе». Тем более теперь, после поцелуя, в котором всё было по-прежнему, а не иначе. Нет, он может, и он хочет, и осуществит «иначе» - но только со своей стороны. Это для неё теперь всё будет иначе. Сколько ему надо всего исправить! Никакого ежедневника не хватит. Первое и самое главное: она больше не будет болеть. Второе, как следствие: будет улыбаться. Он так скучает по её улыбке, что готов всё за неё отдать. И отдаст. Всё, что понадобится и нет, всё, что попросит и нет…
Человек многое может. Может, например, заниматься каким-то делом, думая совсем о другом. До определённого момента, правда, и рано или поздно всё становится явным. Он видел, как смотрят на него собеседники. Директор «Клинка» прямо спросил: «У вас что-то случилось? Я готов перенести разговор на другое время…» Он усмехнулся и продолжил переговоры. На другое время? А оно наступит когда-нибудь, это другое время?
Потом было и самое трудное, и самое лёгкое одновременно. Пришла Анжела Георгиевна, и приходилось говорить о Кате. Он делал это и с усилием, и с жадностью – где ещё он мог найти её, кроме таких вот разговоров. Когда-то он мечтал о том, что на месте Анжелы будет Катя. Какими многоэтажными были его мечты, небоскрёб просто. Теперь всё упростилось, сконцентрировалось, как в ядре молекулы, в маленьком домике – например, побеленном извёсткой, с весёлыми наличниками и скрипучей калиткой… А в доме этом – Катя и он, и совершенно всё равно, чем она будет заниматься, только бы была рядом.
Малиновский одобрительно смотрел на него, а он почему-то совсем не мог смотреть на Малиновского. Он видел в нём себя, а это было противно. И ещё противней было, что Малиновский продолжал видеть в нём его, а это уже было не так. Но как сказать ему об этом, Андрей не знал. Наверное, он поймёт со временем, что Андрей – это уже не совсем тот Андрей, которого он знал. И нужен ли он такой будет Малиновскому, большой вопрос. Когда-то казалось: друзья – это навечно. Ну да, это если в каменные глыбы превратиться. Или обоим меняться, но не по отдельности и тем более не одному… Да и камни, между прочим, тоже подвержены изменениям – ветер там, дождь, ещё что-то… Но это не про Малиновского.
Анжела отправилась к Урядову, и Роман расслабленно откинулся на спинку стула.
- Ну? Ты чем-то опять недоволен?
- Да нет…
И оба настороженно посмотрели друг на друга. Он слишком многое скрывает от Малиновского, чтобы тот продолжал ему доверять. Потому что он всегда всё чувствует. А сам – открыт по-прежнему, ни тенёчка, ни загогулинки. И он, Жданов, поворачивается спиной и уходит с этой равнины. Теперь у него другие рельефы.
Нехорошо, наверное. Но он ничего не может сделать. И для Малиновского теперь тоже – всё будет иначе.
Он никак не мог решить, ждёт ли вечера. Так больно было думать о том, что Катя может оттолкнуть его. Какие слова найти, как объяснить… Если теперь всё будет по-другому, то почему раньше было так, как было. Может ли любовь быть разной и, если нет, то почему его любовь разная. Полюбил сильнее? А раньше, значит, как-то не так любил, несильно?
А у Шнайдерова – как у Малины, всё просто. Такая безопасная равнина одинаковой любви. И почему Катя должна предпочесть ей его сложный пейзаж – потому что его любит, а Шнайдеров просто «нравится»? Но, видимо, любовь к ней для неё ценнее собственного чувства…
Любовь ли там… это ещё прояснить не мешает. С чего вдруг Шнайдеров проникся? Ну, помог в беде, поддержал, это нормально. Но отношения? «Серьёзные намерения»? В голове не укладывается. Может, всё проще и Максиму надо просто насолить ему. Ну, не нравится ему, что Кате ещё кто-то нравится. Конечно, кому же захочется с пьедестала уходить, Андрею ли не знать об этом…
Сегодня и двор, и дом, и вечер были другими. И даже на посту охраны, кажется, другой консьерж. Правда, он едва помнил вчерашнюю бабульку. Всё было мглой, кроме одной звезды.
Андрей молча кивнул отставнику и прошёл мимо. Объяснять ничего не надо, да он бы и не стал, попробовали бы остановить. Какое счастье, что ключ открывает и общую дверь.
Только ступив через порог, он впервые осознал, что делает. Но если она не хочет, не говорит, если он вынужден там идти, где идти нельзя… Это жизнь его, должна же она понять?..
Стараясь не смотреть, не думать о том, что было здесь когда-то, не раздеваясь даже, только свет включив, он сел за стол, положил голову на руки и стал смотреть в слепое тёмное окно. Они всё начнут сначала. Он просто ждёт, он гость здесь. Всё будет решать она…
Что заставило выпрямиться, он так и не понял потом. Предметы на столе стали видимыми. Монитор, клавиатура, сдвинутые на дальний край. Подставка для ручек, стопка бумаги. А на открытой полке под столешницей – книги. А в закрытых полках - старые учебники и конспекты. И ни одной приметы, что в её жизни есть Шнайдеров… только бы найти… только бы не найти… фотографию, записку?.. Он пролистал конспекты. Крупный детский почерк, прилежно записывавший всю будущую жизнь… основы… макроэкономические показатели… таблицы, расчёты, формулы, умница моя… «Там кормили плохо, но мне было всё равно, только девочек жалко. К одной совсем никто не приходил, мама умерла в прошлом году, а больше нет никого. И я стала по-другому улыбаться своей маме, потому что в тот вечер я поняла же, что такое смерть. Как-то очень близко подошла, как это говорят – «почувствовала дыхание». Это не так страшно и не так сложно, как все думают. Через это тоже можно пройти, просто уже не оживёшь. Но это когда сам, а когда близкие – нет. Это самое страшное, что может быть…»
В начале «конспекта» был рассказ о цветах. «Сегодня я купила цветы, и, когда он вошёл, улыбнулся». А потом – о ветре. «Мы были только вдвоём, во всём мире. Ветер нёс машину, а мы ничего не замечали». А потом – о парке. «Он сказал: я хочу посмотреть, как вы живёте. А потом я сидела в ванной и боялась самой себя». А потом он вышел от другой и заправил рубашку в брюки, а Малиновский «успокоил» эту другую. И Катя оказалась там, где плохо кормили. Вот и всё. История, погибшая на взлёте, а она считала эту смерть естественной.
- Ну, это уже слишком, - выкрикнул он (прохрипел) и отбросил дневник. Нет его, нет! И ничего она не писала, а он не читал. Он чего-то там разрушал от бессилия, а разрушения пришли извне?.. Теперь вот потягайся с разрушениями.
Сидел, закрыв лицо руками; внезапно схватил один лист из стопки на столе, ручку из подставки, подставка упала, и остальные ручки рассыпались, и некоторые упали и покатились по полу. Написал несколько слов и скомкал бумагу в кулаке. Нет, это ещё подлей, не может он сбежать, не может её не увидеть! Он должен «через это пройти», пусть даже потом «не оживёт», должен в последний раз увидеть себя в её лице. Смотреть на Малиновского противно? Ах, какой чувствительный… А смотреть на Катю? И приговор, и наказание, и надо снова взять эту тетрадку, и до конца, до конца, сжимая в кулаке свои запоздалые признания…
«Максим снова поверил в меня, и я перестаю себя ненавидеть. Просто отпускаю. Для той, другой, было время и место, а теперь её нет, и времени, и места нет. Хоть и пусто, а места нет». Зажмурился, вскочил и, давя подошвами ботинок рассыпанные ручки, рванулся к выключателю. Выключил свет и, тяжело опираясь о стену, стоял ещё несколько минут в темноте. Потом отошёл и сел в кресло напротив двери. Твёрдый корешок тетради впивался в ладонь, а он вдруг подумал, что много-много раз сидел в этом кресле, и перестал себя чувствовать гостем, и в Катиной жизни тоже… Он здесь надолго.
Ему всё удастся изменить.
***
Так странно. Как в кино или во сне – в его руке предмет, который с ним несовместим. Был. Ну, это как, например, ромашка какая-нибудь или томик стихов. Есть такие вещи, которые невозможно представить в чьих-то руках. Он сжимает своими пальцами её синевато-фиолетовую твёрдую тетрадь. Его пальцы и её тетрадь… Невозможно. Непростительно…
И во второй руке тоже что-то есть, только она не сразу заметила. Комок бумаги, лист, скомкал и вертит в пальцах. И перехватывает её взгляд – на этот комок.
- Я хотел уйти, - каким-то чужим, очень странным голосом говорит он. – Но не смог. А это – написал… пытался написать… И не успел… нет, тоже не смог. Прости, я должен был тебя увидеть…
Она молча подошла, протянула руку. Он отдал дневник, она схватила его и отошла к столу, чтобы он не видел её лица. Ей стало почему-то очень жаль эту тетрадку, как что-то живое, как саму себя. И, как в детстве, обидно до слёз, и хочется закусить губу. И не в главенстве уже, не в первенстве дело, а просто в унижении, за что? Сколько ещё он будет её мучить? Хотела сама… САМА… а он обогнал, и как. Не успела подобрать слова, сказать так, как сама хотела. Он прочитал слова, которых она ему не говорила. И не собиралась говорить! И вообще, читать чужие дневники, как и письма, - подлость!..
- Кать, прости, прости… Но я хотел понять, почему ты меня ненавидишь. Это же можно с ума сойти, от неизвестности. Я бы и сошёл, если бы не…
Она резко повернулась. Пристально смотрела.
- Если бы не что? Какой способ, чтобы не сойти с ума, у вас есть? Я вот тоже с ума сходила – почему… - Но, не давая ему ответить, провела рукой по лбу и другим тоном, как будто не ему, а себе самой, сказала: - Я хочу уйти отсюда. Здесь не могу разговаривать. Что-то не так…
- Ты не убежишь? – помолчав, спросил он.
- Нет. Я шла, чтобы поговорить. Но вы опередили меня… может, это к лучшему. Мы потратим меньше времени, хотя я не понимаю, зачем. И так всё ясно. Для вас люди – вещи. Не живые. Вы не понимаете, что делаете им больно, потому что вещам не больно. Никого не любите, вы даже себя не любите…
Он закрыл глаза.
- Да, всё правильно. Всё так и было, и, наверное, и есть… - Он не говорил, он дышал словами, и это странное дыхание меняло его голос до неузнаваемости. - И всё-таки я люблю… Тебя.
Сухая непроизвольная улыбка передёрнула её лицо, и она пошла к двери. Но сердце заболело. Он-то для неё не вещь. Не вещь.
…Есть и в его поступке что-то правильное. Действительно, меньше времени. Сейчас бы только готовилась, подыскивала выражения… А уже – всё закончилось. Ну, почти всё. Остались обязательные, вероятно, «уверения в совершеннейшем к вам почтении» – и до свидания…
Они шли по тропинке, и мокрый снег падал на землю вокруг них. Андрей взял её руку, поцеловал. Она почти ничего не почувствовала и даже сразу не поняла. А когда поняла, он уже отпустил – бережно, как что-то, что может упасть.
- Я люблю тебя, - сказал он, не глядя на неё. А она посмотрела. Он был всё ещё бледен, и страх в лице и глазах, и зачем она всё это сказала, кому сделала лучше. Сердце опять сжалось. - Я никогда никого не любил, кроме тебя, только не знаю, как это доказать. С Александрой… ну, я познакомился с ней в больнице, когда ещё не знал о тебе. Она мне нравилась, но была… холодна, что ли, и мне было плохо. А потом я познакомился с тобой, и мне это стало не нужно. Я пригласил её на презентацию «БельЕ», потому что хотел поставить точку. Я понимаю теперь, что подло поступил. С ней. Мне надо было просто сказать, а я… эта моя дурацкая выходка сделала ей, наверное, больно. И тебе больно, потому что ты о ней не знала, а подумала о другом…
Он замолчал и подцепил носком туфли огромный кленовый лист, легший прямо перед ними. Катя шла и шла, почти без мыслей, без волнения. Если бы она знала, что будет так, она давно покончила бы с этим. Эта ложь не делала больно, не пугала. В воображении рисовалась совсем другая картинка. Надрыв, убегающие глаза, беспомощные звуки, которые должны были бы оформиться в нужные слова и её убедить, а ей – стыдно, стыдно, стыдно… за него…
Как тихо и сыро. И даже тепло. Такой вечер, видно, стоит где-нибудь в лесу… нет, в болотистых местах. Осока, камыши, тихо, сыро…
- Да, я, наверное, хотел ей отомстить… показать, что она мне не нужна… И, главное, если бы себе показать, если бы я ещё сомневался! Нет, мне это было не надо. Только ей. Я лопался от гордости, как маленький. В общем, я ушёл и оставил её… И к тому времени, Кать, я уже забыл, что когда-то думал о кредите так же сильно, как о тебе. И даже сильней… - Голос стал взволнованным, и она почувствовала, что он смотрит на неё. – Ты понимаешь? – нахмурившись, спросил он, как только их глаза встретились. – Можно разделить то, что между нами, на нелюбовь и любовь? Или если была нелюбовь, то всё потеряно, даже если потом сто раз любовь? И как понять, когда это началось? Мне теперь кажется, что я всегда любил тебя… И для меня всё просто. Я люблю и хочу быть с тобой. Я вот думал – мне вчера было плохо, а я просто не знал, когда плохо. А ты знала, знаешь… И я теперь знаю.
Да, грустное окончание истории. Когда им обоим – плохо. Наверное, он искренне раскаивается, пожалел её и по-настоящему испугался её слов о себе… Но она не хотела, чтобы ему было плохо, не хотела мстить. Наоборот, всё сделала, чтобы он не чувствовал вины и даже считал виноватой её. Так получилось.
Она ведь не знала и не узнает, что по-другому получиться не могло.
- У меня уже всё хорошо. Я живу, работаю… не умерла же. И простила вас… вот сейчас, теперь, я больше не думаю о вас плохо, честное слово…
Налетел вдруг порыв ветра, от неожиданности Катя зажмурилась, а когда пришла в себя, утыкалась лицом в его мокрое пальто. Зачем он длит эту агонию, опять дарит ей мгновения, которых не было, которым никогда не быть? И вынуждает её протестовать, а у неё нет сил. Вчерашнего она не выдержит. И, если ему вздумается вновь…
- Я люблю тебя, люблю тебя… Ну, почувствуй, попытайся, Кать… Самое страшное – это ошибиться… Ты себе этой ошибки не простишь… Если ты дашь мне шанс… себе шанс… я буду любить тебя так, как никто не любил…
Она отстранилась, вытерла ладонью щёки. Они теперь стыли на поздне-осеннем воздухе, влажные от его пальто. Подняла глаза. Его лицо, его лицо… Сейчас в нём – страдание. И ей, как и прежде, хочется помочь ему. Но как, если она не знает, что он чувствует, о чём думает на самом деле.
Его тёмная чёлка совсем вымокла. Снежинки, не задерживаясь, тут же тают в волосах.
- Я уже чувствовала, Андрей, - сказала она. – Неужели ты не понял? У меня уже всё было так, как ты говоришь. А ты предал меня, и я не смогу через это переступить. Я не смогу поверить, даже если захочу. – И, помолчав, добавила: - Даже сейчас я говорю и не верю. Не верю, что тебе это нужно. Но ты думаешь, что я без этого не прощу… а я прощу, я уже простила. И не надо… не надо больше… - Досада и боль исказили её лицо, она резко отвернулась и пошла к выходу из парка.
- Катя, я не отступлюсь! – крикнул Андрей.
Она остановилась, но обернулась не сразу.
- Хорошо. Хорошо, что предупреждаете… Я уеду из этого дома, уже завтра. А потом – из Москвы, если будет надо. Не хочу, не могу видеть вас, как вы не понимаете?!..
И он быстро подошел и сказал, что понимает. Что погорячился, что не собирался, что не будет преследовать. Он не придёт больше, не позвонит. Открывая свою дверь на звонок, она увидит на пороге не его. И вот, вот ключ, возьми, прости… Только не меняй свою жизнь, не уезжай, не болей.
И ушёл первым. Не оглядываясь, не останавливаясь. А она стояла и думала, что никогда не забудет его, потому что он всё равно – есть.
В своём неудавшемся письме он написал: «Катя, я люблю тебя, и буду любить всегда». Катя разгладила листок и положила в дневник. Наверное, наступит время, когда она сможет выбросить всё это.
Ченс стоял за её плечом и тихонько посмеивался. Его гладко выбритое лицо загорело под испанским солнцем, он похудел, стал уверенней. Если Она принимает Его за другого, тут уж ничего не поделаешь и не до предназначенности, верно, Придестин?.. Ченс уже предвкушал разговор с братом. Тот, конечно, будет спорить, он ведь, даже когда молчит, не соглашается. Но ему придётся согласиться. И тогда Ченс снова усядется у огня и раскроет наконец свою книгу. Он так соскучился по простой, доброй и невозможной любви! Да, он доказал, что та, первая, любовь – случайна. Исключения, как известно, только подтверждают правила. И во втором случае всё гораздо правдивее… Пришло время Придестину вспомнить о своём обещании.
- Мы просто не вернём их друг другу…
- Я согласен. В конце концов, всё к лучшему…
Это они о новом счастье героев – с другими людьми. Смущает, конечно, что получилось не так, Придестину ведь непременно надо, чтобы все были счастливы. А здесь счастья нет, даже он, Ченс, не будет спорить. Здесь боль, нет, глубже уже – печаль. Правда, и в другой реальности печаль, но тоже другая. Печальная квартира. И кто останется в ней – решать только им…
И в пылу предвкушения спора с братом Ченс в последний раз взглянул на молодую женщину, сидящую к нему спиной за столом, и покинул «печальную» квартиру.
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Вопрос только в технической стороне дела, т.к. всё написано, но надо перепечатать и выложить. Очень-очень постараюсь. 
Жалко, что не могу прокомментировать пока о разговоре и дневнике, завтра напишу. А может, и из главы будет всё ясно. Тут же опять - случай, и не всегда бывает так, как лучше... А вообще, когда писала, поняла, что всё-всё - случай и всё-всё - предопределено. Вот невозможно разделить, вся реальность так мелко-часто, как сеткой дождя, перечерчена. 
Максим правильно поступил. Он оберегает Катю просто напросто. Потому как очень хорошо знает, что за фрукт Жданов. И потом, разговора у них на ЭТУ тему больше не было, и что на самом деле на душе у Катюшки он не знает. Понимает, конечно, что влюблена, но раз она решила порвать со Ждановым, значит слишком сильна обида, боль... И главная боль - даже не так называемая измена. Другое. И он знает что. И понимает, что такое трудно простить. Да ещё наложи на всё это его влюблённость. Он хочет для себя эту женщину, но даёт ей время пережить случившееся, оставаясь рядом при этом. А Катюшка свой выбор сделала. 
Обдумала всё хорошо и сделала. 
И ничего не изменило бы знание про Сашку.
Но тем не менее её все стараются уберечь и спасти, каждый по-своему, и она ПОЗВОЛЯЕТ, а что она там себе думает - она сама путается 
