|
7
Да, он выскочил из кабинета, потому что почувствовал, что если не сделает этого, то разнесёт всё внутри. И этот бездвижный равнодушный стол, и стул, и даже аквариум. Он нёсся по лестнице вниз, и в воображении его беспомощные рыбки трепыхались в лужицах на полу. Почему-то он видел только их: разноцветных, маленьких и обречённых.
А потом он вышел на улицу, и стали рушиться дома, валиться столбы, повисать рога троллейбусов и переворачиваться машины. В фильме «Привидение» невидимый герой изумлял прохожих разрушениями, а его разрушения были видны только ему. Весь город, весь мир стоял в развалинах, а слепые люди не понимали, что произошло.
Слепые. Да, это точное слово. Что-то слепое, без лица и движения, противостояло ему. Что-то, чего он не мог ухватить, потрогать, проанализировать. Жизнь опустела, а исправить никто не хотел. Напротив, жизнь взирала на него изумлённо, как те прохожие под грохот оживших предметов: что за волнение? Я такая, какая есть, и меняться не собираюсь. И ты будешь меня проживать, с чего взял вообще, что будет иначе?..
Самое больное было не в обмане. И тем более не в том, что всё желанное и намеченное летело в тартарары. Самое больное было в потере. Он думал, что у него уже есть что-то, и это «что-то» так вписалось в его состояние последнего времени, легло, приладилось… Он как будто искал и нашёл. Та самая жизнь ласково протянула, как дар: на, примеряй, похоже на твоё. И он принял, потому что понял: и правда его. «Как я могу не любить?» Да, как?!..
Сколько за эти дни промелькнуло в голове объяснений, не сосчитать. Малиновский на этот раз был бесполезен, потому что считал бесполезным это копание в причинах. Его выстроенный по принципу двоичной системы мозг принял «ноль» как данность и тут же выдал решение проблемы: заменить его на «единицу». Штатную. Всё. О чём ещё говорить?
А ему, как последнему идиоту, нужна была только та единица, что превратилась в ноль. «Я умываю руки, - сказал Роман. – Второй Быстровой уже не вынесу. Подожду, пока сам остынешь». А он даже не понял сначала, о чём он говорит. Второй?.. Катя… она…
Но бесполезно было объяснять, и он метался в своём плену в полном одиночестве. И всё-таки надеялся, не верил. Даже когда не открыла дверь, а ведь он видел свет в окне, когда входил в подъезд. Ему всё казалось – это оттого, что она не видит его. Стоит ему появиться рядом – и всё рассеется, как дым, как сон.
Теперь всё оказалось явью, подтвердилось. Её больше рядом нет, а он может идти на все четыре стороны. И даже о замене побеспокоилась, он всегда знал, что она умница. Он так и слышал голос Малиновского, одобрительное цоканье: «Вот умница!»…
Это несоответствие благополучного внешнего и взорванного внутреннего лишало смысла всё. Куда идти? Ехать? Зачем?
День за днём – одно и то же. «Зималетто», Милко, производство, продажи, Малиновский, клубы… Женщина как механическая необходимость, как ритуал завершения дня, и так уже навсегда, потому что он больше никому не поверит. Потому что не существует такой женщины, которая могла бы всё это перебить.
Он даже не злился на Шнайдерова сейчас, не ревновал. Шнайдеров – такая же пешка, как он. Она переступит и через него, когда придёт только ей известное время. Когда появится кто-то другой, более успешный, выгодный или какой там ещё…
Да, теперь он понимал, почему в сравнении с ней все казались игрушечными. ТАК с ним ещё никто не играл. И играть не будет.
Он словно прирос к сиденью в машине, не видел и не слышал ничего. И телефонный звонок вторгся в его руины только с третьего раза.
- Андрей, что с тобой, почему ты не отвечаешь? Я же волнуюсь, а в моём возрасте…
- Мам, прости, так получилось. Ты что-то хотела?
- Да, хотела. Наверное же, хотела, раз звоню!.. Ты целую вечность не был у нас, а мы скоро уезжаем, ты знаешь. Приезжай, я хочу тебя увидеть.
Слова привычного отказа уже чуть было не сорвались с языка, но что-то остановило. Теперь, когда он ничего не знает, когда впереди то ли туман, то ли пропасть, всё, что было раньше, надо отбросить. И пробовать то, чего не было. То, чего не ценил, что считал второстепенным. И он согласился.
Пожалел, правда, когда уже ехал по трассе всё дальше от Москвы. Всё бессмысленно. Он тонет и цепляется за соломинки. Зачем всё это? Зачем вообще он?
Остановил машину у обочины, вышел. Место было удобное, без оврагов. Прошёл в лес, не замечая, что туфли и брюки становятся мокрыми от росы. Вышел на полянку, присел на какой-то бугор. Между деревьями проглядывало солнце, трава на выступающем месте подсохла. Припекло; Андрей снял куртку, бросил рядом.
Вспоминал, как смотрел на луну из Катиного окна. Страдал, мучился противоречиями. Она была нужна для дела, и он её не любил; но он её хотел и продолжал хотеть, когда всё случилось. А её искренность увеличивала желание в сотни раз. Желание + тёплое чувство благодарности. Какими скромными были уравнения.
Что теперь? Что это? Самолюбие? Он готов был мучиться чувством вины, быть подлым и раскаиваться в этом, а его обошли на дистанции, обогнали, обставили так, как и в голову не приходило… Обидно, конечно. Быть жертвой всегда хуже, чем охотником. Ведь это власть, а теперь он сам оказался в чужой власти.
Он выплюнул травинку и стал грызть другую. А как быть с тем, что ему просто хочется дотронуться губами до её волос? Мягких, тонких, как у ребёнка, он до сих пор помнит их запах… душистый. И погладить её по щеке, провести кончиками пальцев по лицу - виску, щеке, подбородку… У кандидата наук, очевидно, много достоинств, но этого ощущения ему не даст никто. Никто, кроме…
Он попытался представить себе, что Катя сейчас делает, и не смог. Это больно. Какое у неё выражение лица, когда она остаётся одна. Он вспомнил, как равнодушно, будто на пустое место она смотрела на него в больнице. Вот он, вот перелом, когда она сделала выбор. А он ничего не понял.
И вдруг он понял ещё одно, и стало страшно и даже холодно. Ведь так можно окончательно потерять себя… Он подумал о том, что готов бы был ничего не знать, только бы она была рядом. Только бы обнимала его и говорила, что любит. Как это у неё получается…
Он рывком поднялся, отряхнул брюки, взял куртку. Так можно додуматься бог знает до чего. Хватит. Рассопливился, как мальчишка. Ничего, выстоит. Можно жить и без веры, тысячи людей живут. Иначе – что?.. Звонить Шнайдерову, Щипачёву, проситься на охоту. «Щипачёв, пристрели меня. Окончательно». Или самому… Да уж, великолепный сюжет.
…Коньяк разлился, согрел внутри. И всё здесь – прозрачные бокалы, безупречно белая скатерть и даже посверкивающие каплями сока дольки лимона на блюдечке – было таким правильным, таким уютным. Отец поднял свой бокал: «Твоё здоровье!», посидел немного с ними и ушёл наверх, разбирать свою корреспонденцию. Ничто не могло нарушить раз и навсегда заведённого порядка в доме, даже его приезд, которому были искренне рады.
Андрей посмотрел на мать, и сердце сжалось от нежности. Годы смягчали её в его глазах, теперь она уже не вызывала той невольной тревожности, которую он всегда испытывал рядом с ней. Почему? Ну, видимо, это была плата за её неизменную подтянутость, сдержанность, она никогда не позволяла себе распуститься, дать волю эмоциям. Так странно, ведь она была эмоциональным человеком, но только не с ними, родными. Знакомые всегда восхищались ею, а ему хотелось, чтобы она хоть раз «распустилась». Но это в детстве, а потом всё ушло в тень, он просто знал, что любит их, а они любят его, и не вдавался в подробности. Времени не было, да и желания. А теперь вдруг увидел её, как в увеличительном стекле. Её… или своё вИдение её?.. Может быть, он и сам для себя был теперь, как бабочка под увеличительным стеклом.
- Мам, ты любила папу?
Маргарита склонила голову, улыбнулась как-то молодо, необычно, чуть кокетливо. Эта улыбка сразу сбросила ей несколько лет, и он вспомнил, что видел иногда у неё такую улыбку. Наверное, ей чего-то такого не хватает тоже; даже глаза загорелись, и ни удивления, ни недовольства.
- А почему ты вдруг спрашиваешь?
- Сам не знаю… захотелось спросить. Но если не хочешь, не отвечай.
- Ну, почему не хочу… Отвечу: любила, конечно. Это был красивый роман.
- А любить можно, только если всё красиво? А если нет, то и любви нет?
Тут она удивилась. Подумала немного.
- Ты знаешь, а ведь я ответила автоматически. Привыкла так говорить: «красивый роман». И все сразу всё понимают, и вопросов нет. А на самом деле… Всё было. И некрасивого хватало, можешь мне поверить. Только мне как-то стыдно было об этом говорить. Комплексы, наверное. «У Ждановых никогда ничего не может быть». – Она снова улыбнулась. – А сейчас старею, и… другие комплексы, а тех больше нет…
Он тоже улыбнулся. Как хорошо она это сказала. Так непохоже на себя. Если это называется «распуститься», то он только за. И всё же хочется ещё уточнить…
- Так всякое было? И вы всё равно любили? А теперь?
- А теперь-то уж что?.. Теперь, если Пашу разлюблю, то и себя. – Она помолчала. Спросила, чуть прикрыв глаза: – У тебя что-то случилось?
- Нет… Нет, что ты, нет. – Он растерялся сразу. – Просто какое-то настроение сегодня…
- Бывает. Сынок, ты уже не мальчик…
Он вздохнул. Перерыв окончен.
Но на этот раз ему придётся объяснить.
- Мам, - прервал он её мягко, - давай договоримся больше не говорить об этом. Ну, я тебя прошу. Обещаю: как только мне будет нужна ваша помощь, я сразу же скажу, молчать не буду…
- Но это же невозможно, - беспомощно проговорила Маргарита. – Неужели тебе не хочется связать свою жизнь с кем-то… в конце концов, дети… заботиться о ком-то, и ты состоятельный человек, об этом тоже думать надо…
- Маамаа…
Он встал и с бокалом в руке отошёл к окну. Осенний лес выглядел празднично и умиротворяюще. Просто удивительно, до чего природа равнодушна и мудра. Мир рушится, а облака всё так же плывут по небу.
Он сделал ещё глоток.
…- Жданов, я тебя по-хорошему прошу: пошли в машину… Ты понимаешь, что делаешь?!.. Сейчас же «Зималетто» неделю будет обсуждать, как ты нарезался!!.. Зачем ты вообще сюда на ночь глядя припёрся?!..
- Ну, и что?.. Пусть обсуждают… Мне плевать… Ты понимаешь, Малина, мне на всё плевать… Ты лес видел? Листики, травку...
- Птички поют… Дааа, Жданов…
- Птички? Какие птички? Да нет, ты не понял, щас уже нет птичек, о-сееень… Красиииво… Ты в лесу-то был, Ромка? Знаешь, как там?..
- Да что ж такое…
И Роман, сердито выдохнув, встряхнул Андрея. Стоял, стискивая его локоть и от всей души надеясь, что внешне они вполне сносно выглядят. И, как назло, не ушёл ещё никто, и Кира в офисе… Только быстрей бы лифт приехал…
И зачем только подумал?..
- Рома, господи, что с ним? Что-то случилось?
- Ага, случилось… Наш Андрюша в лесу побывал. И от знакомства с прекрасным коньяком накачался…
- А если серьёзно? – грустно взглянула Кира.
- А если серьёзно, то – коньяком накачался, - пожал плечами Роман. – Ты же видишь, зачем спрашиваешь.
- Но он же давно не напивался… Я и забыла, каким он может быть…
Но Андрей не дал ей договорить, вдруг закинул руку на плечо, обнял, прижал к себе. Кира попыталась вырваться, но он держал крепко. Ещё несколько минут у Романа ушло на то, чтобы выдернуть Киру из пьяных лап и встать между ними. Но, и оставшись один, Андрей не успокаивался.
- Кир, ты чего? Брезгуешь? Ну, обними меня, род-на-я… В знак примир-рения… Я ж говорил, что я тебе не нужен, а ты не верила… Хотела, чтоб раскаялся… Вот, я раскаялся… Прости за всё… за всё… - Умудрившись опять обойти Малиновского, Жданов бормотал, уткнувшись в Кирино плечо. Она снова высвободилась.
- Рома, я тебя прошу, отвези его домой.
- Очень ценный совет. А что я, по-твоему, делаю? – вспылил Роман. – Ты бы попробовала… Он же, как боров, тяжёлый…
В машине Жданов немного протрезвел. Поднял голову, обвёл салон помутневшими глазами.
- Ромка… где я… и где ты… где мы… и где моя машина…
Малиновский только зло фыркнул. Нет, ещё немного – и он согласится с Маргаритой, будет сам ему невесту подыскивать. Это ж надо, так крышу срывает из-за женщин. Просто дежа вю какое-то. Ведь ещё совсем недавно вот так же он отвозил его домой из-за Быстровой. Теперь очередь Катеньки настала. Кто следующий?.. Ах, ну да, у них же новая сотрудница. Завтра придёт на собеседование. А что? Чем чёрт не шутит… Ну, не по Пушкарёвой же он так убивается. Просто опять продинамили, и какая разница кто. А госпожа Колёсина, возможно, податливой окажется, без выкрутасов.
Малиновский вздохнул. Когда-то он так думал о Кате. Вот уж с кем не должно было быть проблем. Стареет он, видно, если не может женщину вычислить…
Но какова, а!.. Как смотрела, как дышала!.. Какой-то новый тип девиц вывелся. Скромных, любящих, но себя не забывающих. Может, просто скромных и любящих как класса не осталось?..
А вообще, надоело всё. Всю жизнь, что ли, Жданова на себе таскать?.. Ему недавно предложили перейти в одну фирму на правах компаньона. Предложили почти в шутку, а он задумался. Вот заберёт акции, и поминай как звали.
Сгрузил в квартире на диван, выпрямился, отдышался.
- Это в последний раз, Жданов, - сказал тихо самому себе. - В последний раз.
***
Выходя из фотостудии редакции, Максим тут же наткнулся на Сашу. Случись это раньше, ни капли бы не удивился. Журналистская братия вездесуща, и для этого журнала Сашка тоже делала материал. Но теперь, после случившегося с Катей, это было знАком, не могло не быть.
- Пойдём в бар, попьём кофе? Устала, как собака, и голодная…
Они спустились в бар, заказали пирожных. Она действительно выглядела уставшей, и даже движения какие-то замедленные в противовес обычной живости.
- Как твои дела? – спросил Максим. – Как работа?
- Всё как всегда. Ничего нового. Работаем.
- Ну, а личная жизнь? Ты со Ждановым?
- Нет. – Она покачала головой, и было в этом что-то печальное, как и вся она сегодня. – У нас ничего не получилось. У него же есть кто-то.
- В смысле?..
- Ну, я не успела, - стряхивая крошки с джинсов, объяснила Саша. – Есть пассия.
- А кто она? Я её знаю?
- Понятия не имею. Хотя… она же в банке работает, мне Малиновский говорил. Так что, может, и знаешь. Малиновский что-то ещё говорил… что она так, несерьёзно, что это нужно для бизнеса… но мне, по большому счёту, какая разница? Он всё равно меня бросил.
- Бросил? И вы не встречаетесь?
Её усталые глаза впервые заинтересованно остановились на его лице.
- А у тебя другие сведения? Что он тебе говорил?.. Ну, конечно. Он же не будет рассказывать о своих подвигах – в кавычках. Он поступил со мной, как последняя дрянь. Это тебе на всякий случай, чтобы ты меньше верил его историям…
- Да нет, что ты, - медленно сказал он, не сводя с неё взгляда, - он ничего не говорил, это я так… знаю же, как он увивался за тобой.
Саша усмехнулась и положила пирожное на тарелку.
- Я тоже так думала. Как ты считаешь, человек, который хочет чего-то, остановится последний момент?.. Он мне, наверное, отомстил… а впрочем, не знаю.
- Непонятно, Саш… Между вами что-то произошло?
- Как сказать. Должно было произойти… Но он ушёл, говорю же – бросил в последний момент одну, как дуру… Тебе подробности нужны?
Он мотнул головой. Уже нет. Хотя…
- Давно? Когда это было? Вчера, позавчера…
- Какое вчера. На вечеринке его фирмы с французами… недели две назад.
- Помиритесь… Пьяный, наверное, был?
- Трезвый. И не «помиримся». Я его видела на днях у Синицкого. Он ясно дал понять, что всё… Слушай, а почему мы об этом говорим? И так долго? Он всё-таки что-то говорил? Что?
- Да нет, честное слово. Я его давно не видел. Просто я удивлён, что всё так странно закончилось. На Жданова не похоже…
- А я как удивлена. – Она вновь усмехнулась, и опять горько и устало. – Паршивое настроение… Какая-то я стала как все, сама себе противна. Поедем куда-нибудь, Макс? Помнишь, как мы весело проводили время?
- Помню. – И он тоже улыбнулся, хоть ничего сейчас не помнил. Но чувствовал: ей нужно тепло, участие, и он может ей это дать, и это ни к чему его не обязывает. А у самого в голове – полный хаос. – Не могу, Сашка. Я себе сейчас совсем не принадлежу, ты же знаешь…
Она положила ладонь себе на лоб, расширила глаза.
- Макс… это непростительно. Я совсем забыла. Загрузила тебя своими проблемами… Ну, дай хоть поздравлю. – Она потянулась к нему, и он чмокнул её в щёку. Когда-то он целовал её в губы, но ни ему, ни ей это воспоминание было уже не нужно.
- Не расстраивайся, хорошо? И правда, какая-то совсем раскисшая… Улыбнись. Тебе просто отдохнуть надо. Поезжай в отпуск…
- Ну да, в отпуск. Эх, был бы ты моим редактором…
Максим шёл к машине, поглощённый выбором. Выбор, как он и думал, оказался трудным. Сказать Кате – и помочь, и сделать хуже. Она уже смирилась и примирилась. Почти примирилась. Сказать – значит вернуть её обратно, снова повергнуть в бессмысленный поток боли. При одном воспоминании о том, как она тряслась от смеха и слёз на его плече, ему становилось не по себе. И что изменится? Что вообще меняет это знание?.. Вот Саша сказала: для неё – ничего. То, что Андрей лишь использовал Катю. Результат один: его в жизни Саши нет, и у них там за этой проклятой перегородкой ничего не было. А для Кати – наоборот. Перегородка не будет иметь значения при том, что она о себе услышала.
И во всей этой цепочке «за» лишь одно звено «против»: правду надо знать. Ну, всегда лучше, когда знаешь всю правду. И, несмотря ни на что, ей станет легче, и его совесть будет спокойна.
Он так ничего и не решил, когда позвонила Катя. Она сказала, что в банк приезжал Жданов. Он уже ушёл, всё в порядке. Максим слышал, как у неё в порядке. Она опять напугана, это главное, что он понял. Руки сжали руль. Ну что, бить ему морду, угрожать, «разговаривать по-мужски»? Противно. Перетерпеть? Да, она хочет так. Перетерпеть. И Сашина, а теперь и его, правда ей не поможет в этом.
Он вернулся в банк и, несмотря на то, что в его отсутствие скопились дела, сказал, что отвезёт Катю домой. Так ему будет спокойнее. И её успокоит сознание, что она под защитой. Надо помочь ей до конца вернуть веру в себя и в других, а там пусть решает. Сама. Он торопить её не будет.
В восемь часов вечера он высадил её у подъезда, маленькую, продрогшую. Он вообще уже не помнил, какой она была, когда он увидел её в первый раз. Теперь она была чем-то очень дорогим, ценным… бесценным. И в который раз он удержал в себе естественное желание сказать ей об этом. Человек должен знать.
Должна знать, повторил он про себя, пропуская въехавшее во двор такси, ослепившее его светом фар. Всегда ли?.. Иногда не сразу, а иногда и никогда. Лишь бы не навредить.
Вечером он сказал заехавшей навестить его сестре, что влюблён. Наташа потрепала его по волосам и зажмурилась от счастья. И на какое-то мгновение ему показалось, что всё на самом деле просто и всё будет хорошо.
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Пока не могу комментировать без того, чтобы спойлеров не наделать. 
Одно только ясно, пока удаётся создать "правильные" эмоциональную структуру, если можно так выразиться, и направление. И в отношении Кати, и Андрея, и даже Максима. 
И я этому очень рада, потому что это всегда волнительно, получается или нет.
Но Катю только он может к жизни вернуть - так что скорейшего ему прозрения!
Даже сериальный Жданов был более прозорливым, т.к. в определённый момент начал подозревать, что Катя знает о плане сооблазнения.
Так что завтра, наверное, выложу. 
