|
8
Если Марина Петровна, консьержка с десятилетним стажем, и почувствовала что-то странное, то виду не показала. Она принадлежала к той категории консьержей, охранников и вахтёров, которые «меньше знают – лучше спят». Честная круглосуточная бдительность в её карьере продлилась недолго – ровно столько, сколько был пуст карман. Накладной такой кармашек в длинном вязаном жилете, который надевала она только на работу. Рабочий жилет и рабочий кармашек. И, как только появилась в нём первая купюра, Марина Петровна предпочла полюбить весь мир – даже если он вздумает скопом посетить опекаемый ею подъезд.
И, когда знакомый высокий мужчина проскользнул мимо неё только через несколько минут после того, как прошла та, к которой он ходил, - Марина Петровна не удивилась и даже головы не подняла. Вяжет себе и вяжет, и добра ко всем… Тем более, что он тоже добр. Вчера сунул ей купюру – просто так, она ведь и так бы его пропустила. Но с того момента она решила быть иногда строгой. Зачем терять то, что принадлежит по праву. Пусть четыре раза походит – а на пятый она не пустит. Ей тоже её хлеб нелегко достаётся.
И шум на втором этаже она слышала. Там, где живёт эта Катя. И голоса, то громкие, то приглушённые. А один раз он заорал, и от неожиданности Марина Петровна даже не разобрала что, и вскочила, отставила в сторону руку со спицей, чтоб положить недовязанный свитер… и так и замерла. Потому что всё стихло, так зачем же поднимать лишний шум из-за того, что и так закончилось?.. И вот так, с отставленной в сторону спицей с полотном, как флагом, она тихонько и осторожно присела обратно на свой стул. Меньше знаешь…
Но, конечно, отметила в своём мысленном органайзере, что это было. Ну, просто – было, и всё. Мало ли.
Дверь какой-то квартиры громыхнула – закрылась. Скорей всего, та же дверь, Катюшина. Марина Петровна пару раз говорила с девочкой – хорошая, милая девочка, таких сейчас мало. И не иждивенка, сама на себя зарабатывает, да, может, ещё и родителям помогает. Не то, что некоторые… И Марина Петровна тяжко вздыхала; мысли о внуках всегда сопровождались такими вот вздохами.
Тем временем Андрей целовал Катю и думал о том, что ради этой минуты можно было и напиться, как сапожнику, и быть обруганным девушкой-оператором такси, и даже сидеть на солнечном пригорке и умирать. И неважно сейчас было всё, и даже то, что она сопротивлялась. Он протрезвел уже настолько, чтобы рассмотреть во встречной машине во дворе машину Шнайдерова, ну и плевать, ну и плевать. Только бы почувствовать эти губы под своими губами. И самое главное: зажглось и в ней, он это тоже чувствовал, чувствовал!.. Это восторг. Ликование. Так вот что имеют в виду, когда говорят, что мириться сладко… Да, сначала надо поссориться. А уж как она с ним «поссорилась»… он ещё вспомнит… я ещё вспомню тебе, Катенька, как ты со мной поссорилась… нет, не буду вспоминать. Забуду, и ты забудь. Ничего не хочу. Ничего, кроме тебя. Ведь твои губы говорят: люблю, пусть в поцелуе, не словами…
Она оттолкнула его со всей силы. Дышала тяжело и смотрела с ненавистью.
- Уходите.
Он покачал головой и улыбнулся, хоть губы ещё и дрожали – от волнения, от поцелуя, от похмельных своих открытий.
- Не-е-ет… Я останусь. Ведь ты хочешь этого.
- Я хочу другого. Вы ошибаетесь. Я хочу никогда больше вас не видеть.
- Почему? – Он впился в неё глазами. Впервые за последние дни он был так близок к правде, какая бы она ни была. Не хочет видеть? Она его наказывает, за что?..
- Потому что… потому… - Голос её сорвался. Такой знакомый, родной голос!.. Он испугал её, а ведь она была больна, и он опять сделал ей больно… Но если он виноват, он всё исправит, теперь вообще всё будет по-другому, только бы она сказала… Он шагнул к ней, а по пути для верности толкнул плечом дверь, проверив: закрыта. Как она не хотела впускать его. Но на этот раз перевес был на его стороне. Когда он бежал за ней по лестнице, увидел завиток волос на шее, и не было уже сил ни у кого, даже у неё, остановить его. Она уворачивалась, а он всё-таки схватил её сжатый кулачок, поцеловал его, усмехнувшись, разжал с силой и высвободил ключ. Открыл дверь с первого раза, как будто до этого миллион раз открывал. В конце концов, здесь она отдавалась ему, они были близки. Если она думает, что можно стереть всё это, ошибается. Для него – нет. Да и для неё… Только она не говорит. Она почему-то упирается, ей во что бы то ни стало надо убедить его в обратном. Но почему? Он провинился или всё-таки карьера важней собственных чувств? Катя, Катя, ещё недавно я сам думал так же…
Он протянул руку и попытался погладить её по щеке, а она увернулась, и он усмехнулся.
- Кать, если бы мне днём сказали, что вечером я пойму, что всё выдумал, я бы… Если бы ты знала, как я мучился. А ничего нет! Всё хорошо! И ты меня любишь… любишь…
Опустив голову, она упрямо мотнула ею.
- Ну, почему, Кать? Почему ты не хочешь сказать…
- Потому что вы пьяны. А я не совсем здорова. Ведь я просила, говорила, что вам нужно всего лишь подождать! Завтра Анжела Георгиевна придёт в «Зималетто», и вы сами убедитесь…
- Ты не слышишь меня, - тихо, словно не замечая её слов и тона, сказал он. – При чём здесь Анжела… Григорьевна? Ты хочешь, чтобы я сошёл с ума? И почему говоришь мне «вы»?
- Мне так удобнее… И привычнее…
- Кать, как для тебя может быть привычно одно, а для меня – другое? Мы же были вместе, как один человек. Что изменилось? Скажи, что? Это же неправда, что ты не любила меня. Ведь я всё выдумал, да? Или нет?
Она отвернулась. Бровки нахмурены, бледная… Он не ошибся, там, в её полуспрятанных от него глазах, презрение, ненависть… пустота. Господи, да за что же она его так? Просто за то, что всё ещё есть, что не помер до конца на том пригорке? Ну, если сама обманула, то это он должен, а не она?.. Или тех, кому делают зло, тоже ненавидят?..
А он не может её ненавидеть и даже осуждать. Не может. Готов переступить через всё, только чтобы не гнала. Сколько ещё он будет унижаться...
И утреннее бессилие разрушения уже закипало в нём. Она не собирается признаваться – ни в любви, ни в нелюбви. Так и будет твердить про эту новую финдиректоршу, как зомби, запрограммированный на одно. А он – тоже зомби, только на другое. Вот и разнополярность, а он удивлялся. И он почувствовал, как вновь возвращается боль потери, боль пустоты… И, ища спасения, снова протянул руку, дотронулся до воротника пальто, но Катя отступила на шаг и упёрлась спиной в вешалку на стене. И вдруг посмотрела так, что он понял: сейчас всё закончится. Она как будто решение какое-то приняла, устала от всего, как и он. А на что она рассчитывала? Не ожидала? Хотела тихо улизнуть, без объяснений? Надеялась, что они ему не понадобятся? Не верила ему… а разве он говорил ей правду?!..
Он едва слышал её. Кровь стучала в висках. В висках уже стучала правда.
А она в это время говорила ему свою правду:
…- Хорошо, я скажу тебе. Я уже говорила, когда-то… Я не хочу обманывать ни тебя, ни Максима. Я хочу вернуться к нему.
Боль шарахнула уже в глаза и, наверное, сверкнула в них – на мгновение он перестал видеть. Слишком разной была их правда, и столкновение не могло закончиться по-другому.
- Кать, я сильный, - сказал он и придвинулся к ней вплотную. Когда-то он вот так же чувствовал её всю, её тело, только они не стояли, и не здесь… Не прикасаясь к ней руками, он гладил, ласкал щекой её голову, но и в движении этом, и в тихом голосе чувствовалась скрытая угроза… - Я очень сильный. Я сильней тебя… Ты знаешь, что я могу сейчас сделать? Что делает человек, когда его доводят до крайности и он не знает, как ему жить?.. Катюша…
- Если вы сделаете это, то вообще не сможете жить.
Каким непривычно высоким, дрожащим голосом она это сказала. Он выпрямился, захотелось посмотреть на неё. Так пронзительно, так гневно и бесстрашно смотрит, и никогда он не слышал у неё такого голоса! А в глазах – страх… Она пытается остановить его, предостеречь… защищается… и его защищает?.. от него самого!.. И маскируется, хочет перехитрить, заменить себя – кем-то с таким вот чужим голосом… опять заменить!..
И на какое-то мгновение он словно нырнул во вседозволенность, сердце свалилось куда-то. Может, это и есть выход?.. Смести эту защиту, сломать, как ореховую скорлупку. И ничего не будет – ни страха, ни ненависти. Она будет принадлежать ему, потому что не будет у неё другого пути, только тот, по которому он её поведёт. Да, только так…
Вынырнул и услышал собственное дыхание. И лоб мокрый. И руки в кулаках. Разжал кулаки и поспешно, словно боясь опоздать, обнял её, привлёк к себе. Она тоже тяжело дышала, была слабой и не сопротивлялась. И он понял: в тот страшный миг они были вместе, боролись. Теперь он просто целовал её в волосы.
- Прости, прости… Я никогда бы не сделал этого, никогда. Успокойся. Я только хотел, чтобы ты сказала… А я всё равно не верю. И ты неправду сказала… Не хочешь, не говори. Наверное, ты права. У тебя все права, а я сам виноват… Я теперь понимаю, как всё было неправильно. Я столько хотел сказать, сделать… и не сделал, и не сказал… Но если бы ты дала мне шанс…
Он почувствовал, что она приходит в себя, становится прежней, отстраняется. Он хотел… да, хотел сказать ей… и себе… но упустил момент и сделал ещё хуже. Напугал её, и теперь она не поверит, и сама не скажет… А Шнайдеров, наверное, говорит, и она ему верит… Но если бы знала она, как это трудно. Это рождение какое-то, мучительное. Если бы она ему только помогла… но ей не нужно это?!..
- Андрей Палыч… Андрей. Пожалуйста… у-хо-ди! – И она отклонилась назад и, как будто на улице, на ветру, с усилием стянула воротник руками у горла. И впервые за всё это время увидел он её – прежнюю. Её настоящую – для него. Как десятью минутами раньше почувствовал, когда целовала.
Мелькнула и пропала. И опять стоит чужая, холодная. Он вздохнул, огляделся затравленно, обречённо. Ему всё родное здесь, а он для всего – чужой.
Вышел на улицу. На тяжёлом осеннем небе мгла, и только одна звезда тускло мерцает. «У всего на свете есть тень, и только звёзды не отбрасывают тени», - почему-то вдруг вспомнились какие-то давние слова Кристины Воропаевой.
«Я очень устал, – подумал Андрей. – И я люблю её».
И даже звёздочка как-то бодрее замерцала. И никаких теней.
А тут ещё и пальцы нащупали в кармане что-то продолговатое и плоское. Он совершенно не помнил, как положил его в карман. Ключ. Он вернёт ей ключ и вернёт её себе. Вот сколько у него дел, а он мучился.
…Марина Петровна, забыв о благополучно покинувшем подъезд посетителе, продолжала мирно вязать. Недавно она связала младшей внучке пуловер, а он жал, морщил… Тогда она распустила его и связала новый. И он идеально лёг, пришёлся впору. Не всегда с первого раза получается, но уж если получится, то надолго. А иногда и наоборот: с первого раза получится, но всё что-то не устраивает, то там почудится плохо, то там, и начинаешь перевязывать, переделывать, улучшать, но всё не то и понимаешь, что первое лучше было… У этих со второго этажа тоже вот получилось, но что-то не ладится. И чего ей, Катюше, надо? Такой красавец, и, сразу видно, богатый, и убивается, вон как по лестнице носится… Выгнала. Марина Петровна фыркнула. Внучкам бы такого…
***
Оставшись одна, Катя обессиленно прижалась к висящей на вешалке старой куртке (мама сунула в сумку, когда переезжала) и несколько минут простояла так, лицом в старую ткань. Сердце колотилось где-то у горла, а в руках и ногах совсем не было сил, как будто кровь ушла навсегда.
У неё ничего не получилось. Она была уверена, что так хорошо всё придумала. Если ему был нужен кредит, был нужен финансовый директор, то она же всё это дала ему, всё сделала… И он постепенно, стыдливо улыбаясь, расстанется с нею – «не сложилось, спасибо за приятно проведённое время». Звонки всё реже, тон всё суше… Исчезнет из её жизни, думая, что вынужденно поступает нехорошо с влюблённой дурочкой, - сколько раз в своей жизни он проделывал такое?.. А Максим… ну, что Максим?.. Так же ему ещё легче. Значит, влюблённая дурочка не была такой уж влюблённой, и совесть его чиста. Ещё и пожалеет себя, оскорблённого, попавшегося в коварные женские сети…
Она видела перед собой всё это. Явственно представляла себе – по шагам. Ну, пусть варианты, но в целом так! И не могла ошибиться! И всё-таки ошиблась… Ещё утром называла это горько и в шутку «игрой», а на самом деле и обернулось игрой. Горькой, но нешуточной. А она не хотела играть. Заигрывать…
И, когда лгала ему про Максима, чувствовала, что уже не это надо говорить. Но не могла сказать правду. Растерялась, не была готова… Если и раньше боялась новой лжи, то что же теперь, после того, как он по-настоящему напугал её непонятным своим поведением?..
Она уже вообще ничего не понимала. Знала только, что любит его по-прежнему. И даже больше, потому что соскучилась. Она так боялась себе в этом признаться, а теперь вот думает спокойно, без боли, без унижения, как о факте… И от этого ещё больнее.
И, когда позже позвонил Максим, не смогла рассказать. Впервые после случившегося не смогла, язык не поворачивался. Она знала, что это означало: ей снова стыдно. Она снова не оправдала его доверия. Но и это сейчас не причиняло боли. И от этого ещё страшнее…
Вытерев слёзы, с каким-то остервенением, будто хотела себе что-то доказать, делала всё, что делала обычно по вечерам. И даже попробовала читать перед сном. Нельзя всё время жить одним и тем же, становиться пленницей своих навязчивых мыслей! Должны появиться и другие, не может же она всю жизнь думать об одном! Ничего не случилось, ничего, ни-че-го!.. Но она едва ли видела строчки, не понимала ни слова из «прочитанного».
Мелькнула мысль о дневнике, но она отбросила её. И так истязает себя каждый вечер, и уже думала о том, чтобы уничтожить дневник. Но теперь это не имело значения. Это была единственная слабость, которую она ещё себе позволяла, и вот теперь слабость в сто раз хуже подступила. Когда он её поцеловал… А ведь она думала, что больше никогда не испытает этого.
А потом стало так стыдно, и противно, и представились другие губы, которые он целовал… И, может быть, как раз перед тем, как прийти к ней. Но зачем?..
Проснувшись утром, как-то сразу поняла, что теперь нужно делать. Она сама его найдёт и всё ему расскажет. Раз не получилось так, как, она думала, он хотел… Раз он так НЕ хотел. Ведь она лила воду на его мельницу – без шума и объяснений, но, если так настаивает, получит то, что просит. А впрочем…
А впрочем, надо пережить сегодняшний день. Возможно, Анжела так очарует их своим профессионализмом, что он о ней и думать забудет. А она, Катя, будет думать, что вот такой у него стиль просто, привлекать специалистов в компанию – говорить о… смерти. О насилии. Господи, что он говорил. Он был не в себе, он был пьян!.. Конечно, трезвому такое и в голову не придёт…
Она этого никогда не забудет. Это было… было… нет, страшно и стыдно признаваться себе в том, что снова поверила… глазам, губам, голосу… Этому отчаянию, угрозе – не ей, самому себе…
А это спектакль. Простой спектакль. Ну, и ещё немножко ущемлённой гордости. А может, ему самому перед собой важно оправдать свою подлость, вот и разыгрывает трагедии… Она всегда чуть-чуть побаивалась театра и, видимо, неспроста. Боялась поверить, слишком увлечься живыми людьми – лгущими, по сути…
И тем более надо покончить с этим раз и навсегда. Хуже уже не будет, после вчерашнего куда хуже?.. Но она всё равно боится. Повторения, только уже с другим либретто, которому тоже может поверить. Но жить постоянно в страхе нельзя, и надо пройти через это…
Иначе она не сможет идти вперёд. Продумала, просчитала шаги – но ступить пока не может, путь закрыт. Мечтала – вот выйдет из больницы, загонит всю эту дурь поглубже, и начнётся у неё новая жизнь… А вязнет всё больше, и ни конца, ни края не видно. Вот, Андрей Палыч, что такое – играть с живыми людьми. Похоже, вам тоже не понравилось… Брыкаетесь, протестуете. Надо главным быть, контролировать ситуацию. Судьёй, адвокатом, палачом – неважно, важно – главным… И мне вот не нравится, и мои уравнения не сходятся. И чем дальше, тем всё хуже и хуже. А как бы хотелось, чтоб сошлось. Как в школе: глянула в конец учебника, и непередаваемое ощущение – маленькое чудо – сошлось…
И зачем только про «хуже» подумала. Просто так ведь подумала, не зная ещё. Ключ-то не проблема, у неё запасной есть, но как теперь возвращаться домой? Опять в страхе? Бегать, скрываться, ночевать у родителей?.. Нет, это хорошо, что он ключ взял. Значит, она правильно решила.
…И снова ничего не сказала Максиму. Стыдилась своего малодушия, притворства, но иначе не могла. Нет сил объяснять, да и его пощадить надо. Она всё расскажет потом, когда всё закончится.
В обеденный перерыв заглянула Лариса, принесла кофе. Села напротив, улыбнулась:
- Катюш, а может, переедешь всё-таки в другой кабинет? Ну, пустует же вместе с приёмной, даже неудобно как-то. И девочка есть, из операционного зала, высшее образование, организованная…
- Спасибо, Лариса. Я не против. Теперь это не имеет значения…
Раз уж Лариса заговорила о недвижимости, то и о другом надо подумать. Катя вынула свой блокнот, долго смотрела на страницу с именами и телефонами. Агент, помогавшая снять квартиру, хозяйка… Завтра она позвонит обеим.
А пока – Андрею. Но телефон отключён. В офисе сказали, что уехал к клиентам. В третий раз был занят на совещании, а мобильный всё так же молчит. И, положив телефон на стол, она поняла: так надо и так лучше. Если он сам не звонит насчёт ключа, значит, придёт. Она не хотела этого. Она надеялась на «нейтральную территорию», а ещё больше – на Анжелу, которая действительно сможет «заменить». Но, видно, не смогла, раз не позвонил и ключа сам не отдал. А её задевает всё та же потеря контроля, досадны эти вынужденные уступки, которые лишают равновесия… Но, видимо, надо пройти и через это. Да и это тоже, по сути, уже неважно.
- Катюш, у меня разговор с Берлином. В полшестого. Я закончу и зайду за тобой.
- Нет… не надо. Я всё равно хотела в магазин заехать, так что жди спокойно своего разговора, а я сама…
- Ты не обиделась?.. Я вечером позвоню…
…И через это…
В чёрном окне троллейбуса всё сливалось в одно, и только жёлтые точки – окна, много-много, люди вернулись домой. А у неё в окнах света нет. Он не пришёл…
Консьерж сказал: пришёл и не выходил. «Я думал, вы дома, Катерина Валерьевна». Отставной пенсионер, как её папа. Катя успокоила его, сказала, что он всё правильно сделал. И Марина Петровна, его сменщица, Андрея пропускает. Пусть, скоро это будет неважно. Но что он там делает один, в темноте… Но его же – нет, чего же она хотела?..
Призрак, сидящий в кресле, был слишком реален, чтобы принять его за игру воображения или тень. Он не зажигал света (или выключил?..) и не снял пальто. Сегодня он в пальто, он стал ещё красивее, и она любит его ещё сильней. Как можно любить то, чего нет?.. Она умеет. Только она и умеет.
Поднялся ей навстречу, стоит, большой, чёрный, действительно похожий на тень. Смотрит молча, и что-то у него в руке… Катя вдруг снова почувствовала озноб и потянулась к выключателю. Зажёгся свет, и все тени пропали…
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Теперь я с вами 
Наконец-то Жданов признался, хотя бы себе, что любит. А то все : ты любишь, ты любила меня. А о своей любви, как-будто кто-то замок на сердце ему навесил. 
Ура. А то я помню, ты говорила, что попозже подключишься, и нет, и нет... 
Да кто ж их знает... Автор предполагает, а они располагают... 
Хотя, ключ в кармане и забытый дневник...похоже, ничего говорить уже не нужно! 
И все-таки, хорошо, что разговор не сразу состоится - Андрей должен был "дозреть" сам, понять, что любит.
А если серьезно, хотелось бы посмотреть на него, когда Катя сама все расскажет. Это пожалуй было бы посильнее дневника. 
Но на все воля Автора, вернее его героев.
