|
4
Зонтик почему-то долго не закрывался. Она дёргала его, почти рвала, кнопка застревала... Пробегали мимо сослуживцы, спеша на работу, а она всё стояла на этом крыльце... "со страдальческой гримасой на лице"... Почти стихи. Вот же, как бывает. Пережила эту ночь и о страданиях не думала, а от какого-то несчастного зонтика - страдание.
В кабинете предстояла обратная процедура: теперь его надо было открыть, чтобы поставить просохнуть. Но с этим, на удивление, справилась быстро. И уже хотела было пожалеть, ведь это должно быть плохо, потому что принято считать: чем больше занимаешь себя, тем лучше, но… Наверное, она действительно не такая, как все, и всё у неё по-дурацки. Потому что абсолютно всё равно, чем занимаешься. Абсолютно…
Дождалась, пока закипит вода в кулере, сунула чашку под кран. Полился кипяток, хорошо, сейчас согреется... Когда она проснулась утром, лоб был тёплый, не горячий. И трясло меньше. Значит, не простуда, не болезнь. Она крепкая, Пушкарёва.
Позвонил Шнайдеров.
- Катя, я сейчас уезжаю в ассоциацию. Но мне нужно поговорить с вами. Когда вернусь, зайду. Вы не против?
- Нет, конечно...
К себе не зовёт... Как будто брезгует... Ну что ж, всё правильно. Она сама собой брезгует. Сегодня с отвращением прикасалась к себе, умываясь. А совсем отмыться удастся?..
Голос у Максима уставший и отстранённый. Ни особой неприязни, ни чего-то, свидетельствующего о том, что он пожалел. Это хорошо, что он не успел её пожалеть. Таких не за что жалеть. Таких в колыбели убивать надо...
Вчера, когда она подъезжала уже к дому в продрогшем насквозь троллейбусе, телефон засветился, заиграл весёленькими красками. Она забыла включить звук, и телефон просто немо и празднично вибрировал именем, которое отныне означало табу. Катя уже чуть не положила телефон обратно в сумку, подумав устало: я больше не буду отвечать, и он забудет: я ему не нужна; как вдруг чуть не засмеялась в голос на весь этот троллейбус. Нужна, ещё как нужна! Она нужна ему так, как ни одна из тех, кто привлекает его, не была нужна. И он будет звонить, искать, выпытывать...
- Да.
- Кать, ты где?
- Уже почти дома. Голова разболелась.
Он молчал. Удивлялся. Она смотрела в окно.
- Почему ты не нашла меня?
Катя прикрыла глаза и сказала всё, что требовалось. И так, как требовалось. Иначе он приедет, и у неё этой ночью не будет дома. А к родителям она поехать не может. И ради своего дома она взяла себя в руки. Мысль о том, что он может прикасаться к дверному звонку, переступить порог её квартиры наполняла ужасом. Что она тогда будет делать? Она просто не сможет там жить.
А с тем, что было, она как-нибудь примирится. Сменит постельное бельё, выбросит чашку, из которой он пил кофе. Что ещё? До смешного мало. Он не жил в её доме, он работал.
Как будто другими глазами смотрела она теперь на свою комнату дома, на свой кабинет здесь. Теми, прежними глазами, до встречи с Андреем. Как будто снова всё встало на свои места, а раньше было чуть смещено, расплывчато. Она нечётко видела всё, кроме него, он был словно в фокусе и чуть впереди, выпукло. Силуэт растворился, но вчера ещё было пустое место и ощущение, что чего-то не хватает. А сегодня - полноценная картинка, с обычными предметами и людьми, но без Андрея Жданова. Работало только зрение, ни чувств, ни желаний. И даже жар, похоже, прошёл. Наверное, умерло что-то, а то, что умерло, - не болит.
Но что-то надо делать. Обязательно надо придумать, что делать, потому что он будет против. Он будет против того, чтобы вот так взять и уйти из её фокуса... Не понимая, что его там уже нет.
Но как показать, что нет? Чтобы понял, навсегда, навечно? Ну, не будет же она всю жизнь бегать от него. Сменить квартиру, работу, сделать пластическую операцию, завербоваться на север... Что там ещё в арсенале героев детективных сюжетов? Ах, какой захватывающий сюжет, Алекс, вам и не снилось...
Нет, не будет она этого делать. Ничего в своей жизни она менять не будет. Теперь, когда всё вернулось в отправную точку и зрение наладилось, она снова вспомнит о той себе. Ещё как вспомнит. Даже то, о чём тогда не думала, исполнит... Вот только губы перестанут дрожать.
...Так что же? Да, она думает. Не торопи, Пушкарёва, всему своё время... вот только отдохнёшь...
...Поняв, что сознание уплывает, испуганно схватилась за сумку, поспешно, цепляясь за подкладку, вынула зеркало. Ну, что?.. Да ничего. Ничего особенного. Белая, и немного красных пятен. Это от решимости. Новая жизнь всегда вот так начинается. В конце концов, сегодня понедельник.
Понедельник. Глаза метнулись к календарю. Да, понедельник, а четверг - это послепослезавтра. И в четверг - заседание. Как пережить эти "после-после"... Это ведь четыре полных дня. К концу четверга самое главное уже будет позади. А с тем, вторым, она как-нибудь справится... Может, он уже передумал? Откуда ей знать? Ведь он, как эта рыбка в аквариуме - губы шевелятся, а не слышно ничего. Потому что мысли по определению не слышны, а того, о чём думает, он не говорит.
Она нервно хохотнула, продолжая вглядываться в своё отражение. Роман Дмитрич говорит. Озвучивает. Только не ей, а так, в воздух. А Андрей забивает всё шумовыми помехами: "я тебя люблю", "у меня в жизни никогда такого не было", "с тобой я чувствую себя другим"... Это чтобы она его мысли не прочитала. Но куда ей. Зря так старались, Андрей Палыч, и вдвое меньшим бы довольствовалась.
Руки дрогнули, и зеркальце упало в сумку. И опять тупой взгляд на светящийся телефон. Что же вы делаете в нём, Андрей Палыч. Вас ведь нет. Совсем нет!
- Кать, ну как ты? Голова не болит?
Она подумала. Да нет, не болит. Ничего не болит.
- Нет, не болит.
- А у нас гости. Меринар приехал. У него болит. - Андрей весело рассмеялся. - Перебрал вчера коньяку с шампанским... Ну как, ты говорила со Шнайдеровым? Написала заявление? С понедельника?
И вдруг осенило. Как будто вселился кто-то - маленький, злой, цепкий. Это шанс. Пусть он приоткроется. Пусть хоть звук правды вырвется. И вдруг... вдруг... вдруг Малиновский окажется лгуном-фантастом... Господи, научи не верить в это!..
- Пока не написала...
- Почему? Не успела?
- Да нет... Максим предлагает уже с завтрашнего дня уволиться. Представляешь? - чисто, радостно, звонко спросила она. - Я такая счастливая... Ты не против, конечно?
...А, вот в чём дело. Есть правда звука, а есть - молчания. Там, где надо говорить. Зашумлять.
Он правдив сейчас. Он молчит. А как ждал её увольнения! Но - не вовремя. Не вовремя, Катенька, вы это затеяли. Чуть-чуть подождать, после-после...
- А как же правление? Тебе не надо быть на нём?
Продумывает каждое слово. Вроде как и волнуется, но не за себя.
- Да нет, зачем? Доклады готовы, представлять всё равно не мне...
- И по "Зималетто"? - после паузы спросил наконец.
Есть такая буква...
- Ну да. Я ведь договорилась с Ларышевым. Чтоб наверняка. Так что беспокоиться не о чем.
А он беспокоится. Он очень беспокоится, и "наверняка" для него - это чтобы она до четверга осталась и сама представляла доклад.
- Даже не знаю, Кать... А может, давай подождём? Никто ведь не подгоняет. Сколько ждали, подождём ещё несколько дней. Со следующей недели и приступишь. А на этой... на этой можешь не приезжать. Отдыхать тоже нужно. Ты же почти сутками столько времени работала...
...Почти? А как же ночи, наши ночи, Андрей Палыч? Или они в стаж, по-вашему, не входят? Нет уж, трудовая книжка есть трудовая книжка. …И как испугался! Моментально отрёкся, отказался от столь вожделенного работника, только чтобы планы не спутала, бестолковая...
- Да сутками, можно сказать. - И она снова коротко рассмеялась. - Не знаю, не могу обещать. Максим воинственно настроен, я ведь совсем с ним рассорилась... Так что, - вздохнула шутливо, - если что, принимайте, господин Жданов, бездомную. С вещами...
- Не выдумывай, Кать. Он не посмеет. Ты уйдёшь сама… только чуть позже.
- Я думала, ты ждёшь.
- Жду – это мягко сказано. Но глупо рисковать из-за каких-то двух дней. Просто скажи Шнайдерову, что уйдёшь со следующей недели, и всё.
- Хорошо! Договорились! Ты извини, у меня звонок, я не могу больше разговаривать…
И, не дожидаясь ответа, разъединилась. Вот и всё. Проверила. Малиновский был правдив, как на исповеди. А Алекс в роли женщины-священника, ряса только немножко измялась… А дальше что? А дальше – он сам сказал, чтоб не приезжала. И о встрече не договорился. Продержаться бы вот так подольше… Но чем держать, она не знала. В понедельник начнутся звонки, вопросы… Приедет, будет настаивать… А может, всё и закончится. Может, эти слова про ожидание – уже ложь и он передумал брать её к себе. Ну конечно, это в теории всё было красиво, а теперь распробовал и пожалел… Только бы пожалел. Только бы не хотел, чтоб она всё время была перед глазами… А экономистов много. Надо только поискать.
Появился просвет. Катя улыбнулась. Даже удивительно, как всё оказалось не страшно. Она не только не умерла, но и вполне здраво рассуждает. Только губы по-прежнему немного дрожат.
И опять – что дальше?.. Оставаться в банке после того, как уничтожила доброе отношение Максима… да и он может не захотеть, чтобы она оставалась. Тогда что? Опять искать работу? Ну, думала же об отправной точке – когда-то ею была новая работа здесь, в «Атлантик-банке». Так же можно начать и в другом месте…
В дверь постучали. Приехал Максим.
Катя спокойно и задумчиво смотрела на него. Да, теперь, когда увидела, окончательно поняла: он тоже часть той, прошлой жизни. И её уже здесь нет… Нет.
- Катя, я хотел бы поговорить с вами. В четверг заседание. Вы готовы? – Он помолчал, но не дал ответить: - Я имею в виду: всё осталось по-прежнему?
Он хочет знать, не передумала ли она, будет ли помогать Андрею. Нет, конечно, эффектно было бы «передумать». Отомстить, так сказать. Только это мелко, это как показать язык. Поумнела, прозрела… Она этого хотела? Сама? Ну, вот пусть и получит, чего хотела. Это будет ей уроком: она будет стоять перед правлением и защищать человека, который её предал, который смеётся над ней, а она об этом знает. Самая точная роль для таких, как она. Только вот мстить самой себе тоже глупо, но она откупится этой последней глупостью от влюблённой дурочки, какой была.
- Вижу, не передумали. Ну что ж, тогда я вынужден просить вас писать заявление. Вы уйдёте, как только пройдёт заседание.
Катя вообще смеялась редко, очень редко. «Пушкарёва, у тебя нет чувства юмора. Оно атрофировано. Ну, все, все смеются над этим анекдотом, только не ты!» - часто говорил Коля. Но сейчас смех, скопившись где-то, просто разорвал. Это же надо, как она всё просчитала! До мелочей! Жаль только, что он не сказал «сегодня», тогда её ложь Андрею оказалась бы правдой!.. Она смеялась, и смеялась, и не могла остановиться. Красные пятна перестали быть пятнами, краска напряжения залила всё лицо, а она всё сидела, выпрямившись, и смеялась, глядя Максиму в глаза. Смех перешёл в рыдания, рыдания в истерику; Максим почему-то уже был рядом, сидел на корточках и, прижимая её голову к своему плечу, звонил куда-то. А она, едва дотронувшись до его плеча, снова заходилась смехом, переходящим в рыдание.
- Температура?.. Я не знаю… Но она вся горит, да, да, есть температура!.. Говорю вам, у неё приступ, как я могу померить, что за идиотство, приезжайте быстрей!..
Синее-синее небо. И золотые облака. И мама говорит: «Я знаю, знаю, что ты будешь самая умная, самая красивая...» Как хорошо умереть в детстве… Когда ещё не знаешь, что есть умней и красивей… Как хорошо, хорошо.
Она обиделась на врачей за то, что действие лекарства закончилось (и она перестала видеть небо и облака), и заплакала. И почти сразу же снова увидела. Как хорошо.
***
Придестин сидел и смотрел на огонь. В языках пламени прыгали, сливаясь, разъединяясь, накладываясь друг на друга, две больничные палаты. В одной было плохо мужчине, в другой женщине. Это не было соревнованием; даже они с братом не могли бы поставить эти две палаты в зависимость друг от друга. Но в первой у кровати сидела женщина, и горе было только в горе. Простая любовь жила здесь, простая любовь. В другой – горе было в любви. И даже если бы пришёл мужчина и сел у кровати – у каждого из них была бы своя любовь. У неё своя, у него своя. Потому что ни он, ни она о его любви не знали.
Ченс сработал хорошо. Друг Андрея оказался в нужное время в нужном месте. А ещё раньше – сама Катя. Вместо знакомства с француженкой она выбрала то, что всё разрушило. Сама? Кто руководил её выбором? Если сама, то Ченс выиграл вдвойне, а он, Придестин, вдвойне проиграл.
Но теперь – вот это. Андрей. Человек-слепец, на ощупь пробиравшийся к любви, а что дальше?.. «Что толку от любви, если о ней никто не знает, - полчаса назад сказал ему Ченс. – Даже тот, кто любит. И узнать не может, потому что его – отпустили. Не так, дорогой брат, было с теми двоими, кто сейчас уже любит просто…»
Придестин отпил из бокала. Терпкий горячий глинтвейн согрел изнутри, обволок плёнкой. Из-за человека, который не захочет бороться, даже расстраиваться не захочется. И он будет даже рад проигрышу.
От любви всегда есть толк. Всегда, и Ченс не прав! Даже если Она не захочет смотреть на Него, пари будет выиграно… Правда, брат ещё не может согласиться с этим. Ему непременно надо объединить две любви в одну.
Придестин прищурился и увидел Андрея. Высокий; шарф через плечо. Он снимает пальто с вешалки, цепляет пальцами манжеты пиджака. Движения его обычны, но лицо хмуро.
- Почему ты хмуришься, дружок? – спрашивает Придестин.
- Мне жаль Катю, - отвечает Андрей.
- А не того, что её не будет на заседании?
- Нет. Я об этом не думаю, - говорит он и отворачивается.
Этот воображаемый разговор Андрей ведёт, конечно, не с ним, а с самим собой. О чём он жалеет? И жалеет ли?..
…Нет, не отпустили, ответил он брату. В каждом бою есть противник. Иногда он осознанно вступает в бой, подначивает, вызывает, иногда случаен и неодушевлён. Несчастье, болезнь, жалость, ревность, самолюбие… Лакмусовая бумажка.
И на этот раз Ченс честен – в их собственном бою.
***
У соседней кровати сидела болтливая молодая женщина – она не сняла ни плаща, ни даже перчаток. На судьбу подруги, которую она пришла навестить, ей было глубоко наплевать, это было видно с первого взгляда. Но это и успокаивало. В «серьёзных» палатах не бывает болтовни. Увидев её ещё с порога, Андрей испытал облегчение.
Потом повернул голову и увидел Катю. Её бледное лицо сливалось с подушкой, и только глаза стали как будто темнее. Лицо заострилось, складка у рта. Какими всё-таки разными могут быть подушки…
Женщина всё говорила, говорила, и это делало их встречу не такой неловкой. В тишине труднее освоиться с новым, а в его положении – особенно. Он решительно не знал, что говорить и даже – что чувствовать. Только помнил, что, не говоря ни слова, пошёл в кабинет одеваться, как только Малиновский сказал, что случилось. Малиновский ещё бежал за ним: Андрюх, Андрюх, а что с кредитом?.., но он отмахнулся. Наверное, это неправильно – думать сейчас о кредите. Но сам тоже думал – позже, в машине. Не мог не думать – синяя стекляшка за спиной давила на мозг, выдавливая обычную порцию и для себя.
Катя ни удивилась, ни обрадовалась, ни расстроилась. Почти никакой реакции. В глазах только всплеск боли - и улеглось. Любое волнение причиняет боль. Ничего, он скоро уйдёт.
С раздражением осмотрелся. Краска на стенах в некоторых местах осыпалась, тумбочка неопределённого цвета в трещинах, заполненных грязью неопределённого состава. Мог бы Шнайдеров и получше что-нибудь найти, раз уж вёз её сюда.
- Ну что, всё обошлось? Ничего серьёзного?
- Нет, ничего. Воспаление не подтвердилось. Просто переутомление и реакция на высокую температуру.
- Мне говорили, ты бредила?..
- Да нет. Это лекарство. Чтобы перестала смеяться.
- Смеяться?..
- Да. От переутомления, - повторила она.
Он тягостно вздохнул. Нет, надо как-то обозначить, что это – он. И что он – здесь. Они разговаривают, как два робота.
Поискал глазами её руку, пальцы выглядывали из-под одеяла. Осторожно взял в свою. О чём они думают? Рука холодна как лёд.
- Ты мёрзнешь? – каким-то ломаным голосом спросил он. – Тебе холодно, Кать?
Она пошевелила пальцами, и он от неожиданности выпустил их. Рука упала на одеяло. Катя отвернулась.
- Нет. Это что-то… что-то моё, изнутри, - сказала равнодушно. - Сначала горела, а теперь вот…
Он опять оглянулся. Соседка Кати, только что избавившаяся наконец от утомительной визитёрши, видимо, шла на поправку – уже полусидела с книжкой поверх одеяла. В тёплом халате и шерстяных носках. Девушка перехватила его взгляд. Сказала тихо:
- Не топят ещё.
Он кивнул и снова повернулся. Что-то очень нехорошее закипало внутри. Заставил себя улыбнуться.
- Кать, ты… ты не переживай. Это хорошо, что воспаления лёгких нет. Я болел в детстве, я знаю… Мне ненадолго уйти надо. Но я вернусь.
Она прикрыла глаза.
- Не надо. Спасибо. Езжайте по своим делам. Здесь Максим, мама приедет…
- Ну что ты, Кать, разве они… - Но, почувствовав, что не может говорить дальше, просто повторил: - Я вернусь, - и пошёл к двери.
Чёртова больница. Чёртов Малиновский. Чёртово всё.
В магазине попытались всучить какую-то дешёвую модель, но он так взглянул на продавца, что чудо радиаторной промышленности тут же исчезло в недрах склада. Пока упаковывали то, что он выбрал, перед глазами всё стояло её равнодушное лицо.
В больнице преградили дорогу. Он смотрел на бабульку-часового, не понимая, чего она от него хочет.
- С этим не положено, - бабулька бросила вгляд на коробку. – И врач не разрешит…
- Я понял, - сказал он, - у вас тепло под запретом. – И, вынув купюру, изменил существующий порядок. И сразу стало теплей. Даже в бабулькиных глазах.
Приволок в палату, водрузил – под тяжёлым взглядом уже появившегося Шнайдерова. Мазнув пальцем по лепестку выключателя, убедился, что всё работает. Выпрямился; наступило молчание. Эти двое так смотрели на него… нет, немного по-разному: Шнайдеров – как будто он здесь лишний, а Катя так, словно его вообще нет.
- Ну, я пойду, Кать. Поправляйтесь.
Она так и продолжала смотреть сквозь него, когда он уходил. Уже закрыв дверь, задержался: понятно, что последует дальше. И Максим вышел через минуту.
- Тебе здесь нечего делать. Больше не приходи.
- Ты так себя ведёшь, как будто ты её муж. Расселся, наблюдаешь… А ты никто, понял? Я буду делать то, что хочу…
Максим приблизился. Взгляд оставался пристальным, холодным и – презрительным.
- Нет, Жданов. Здесь ты не будешь делать, что хочешь. Только то, чего хочет Катя. – И он кивнул на дверь.
- Но она, по-моему, ничего подобного не говорила? Или я чего-то не услышал?
- Жданов, заткнись… Я тебе ещё раз говорю: не трогай её, будешь иметь дело со мной. Ты думаешь, я не знаю, зачем тебе Катя? Добренький, пожалел, согрел… За обогреватель, кстати, спасибо. Хоть какая-то от тебя польза. – Максим усмехнулся. – Ну что, Жданов, что с кредитом делать будем? Может, ты и меня охмуришь – ну, Катя же не справилась?.. – И, не дав Андрею времени, перехватил его руку и, быстро вывернув и заставив Андрея согнуться, второй рукой коротко и сильно ударил его по спине: - Комедиант…
…Разняли и вывели быстро. Врач угрожающе изображал набор «02», медсёстры встревоженно кудахтали… Холодный предзимний воздух отрезвил обоих.
- Ну так что, Жданов? Завтра моё соло на правлении, - продолжал глумиться Шнайдеров.
- Да иди ты… - Андрей сплюнул на асфальт. – Подавись своей реструктуризацией. Тоже мне, царёк…
- Да ты что!.. А как же – «Максим Максимыч, извините, забудьте, погорячился»?.. Пережал ты, Андрюха, завтра будешь локти кусать…
На этот раз договорив, куда Шнайдерову следует отправиться, Андрей пошёл к машине, безуспешно пытаясь забросить за плечо край шарфа. Рука ныла, а ещё больше – уязвлённое самолюбие. Урод, шантажировать?.. Его?.. И ещё, может, Кате эти свои байки рассказывает?..
Байки.
Её лицо.
И от накопившихся противоречивых, выносящих мозг мыслей и чувств он так шарахнул кулаком по приборной доске, что стекло треснуло.
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Сижу, молчу. Примус починяю. 
Тараканам привет от родственников.
Оосень, оосень, лес застыл и листья сбросил... И лихоой ветер гонит их за мной... 
Спасибо тебе огромное - за возвращение ТЕХ переживаний 
Но что-то он, несомненно, начал осознавать. Может, прозрение и будет самым страшным наказанием? 