|
Глава восьмая
Утро
Отец попросил подождать, ему нужно было договорить с Милко и просмотреть эскизы - не мог отказать гению в его желании продемонстрировать свой дар.
Андрей уселся в кресло недалеко от стола Ольги Вячеславовны и, пока отец с Милко тихо переговаривались, задумчиво осматривал мастерскую. Переводил взгляд с отца на Милко, с Милко на вешалки с одеждой, на стол, заваленный лоскутами ткани, бумагами, шпильками, шитьём, затем снова на отца...
Нет, такого малодушия от него не дождутся. И как даже в голову могло прийти, что он бросит всё это, уйдёт. Как использованный, отработанный материал. И он для "Зималетто", и "Зималетто" для него...
Чушь. Он нужен компании, а компания нужна ему. То, что она потребовала от него невозможной, но всё же осуществлённой платы - тоже не вся правда. Это он, он сам согласился заплатить. А вначале - сам и придумал эту цену, это его творение, которое он только по своей воле сделал реальностью. Цена вырастала с каждым новым подслушанным разговором Кати с Зорькиным, с каждым упоминанием женсовета о "Катином женихе"... С бесконечным капаньем на мозги Малиновским... С какими-то странными, смутными видениями, то и дело всплывавшими в памяти: вот он кружит Катю, вышедшую из банка; вот она бежит к нему через футбольное поле; вот, присев на корточки, гладит его по руке и просит успокоиться... Понять бы уже тогда, что фирма - почти случайное прикрытие, павшее жертвой его подсознания.
И теперь - снова обвинить фирму во всём? Отец может говорить что угодно, он зол, далёк от прощения, даже от понимания, - и всё же решение остаётся за ним, за ним самим. Если он не захочет оставить компанию, никто его не заставит.
Нет, это не он уйдёт отсюда, это она, Катя, вернётся сюда. По сути, выгнали как преступницу, уходила, пряча глаза... И он, дурак, ничего не сделал, не остановил, не настоял перед отцом!.. Вёл себя, как будто так и надо, само собой разумеется. Конечно, витал в облаках их совместного счастья, и подумать не мог, что будет как-то иначе. Но вот в фирме - больше её не видел.
Зато себя... о, эти две недели, что она ещё оставалась в Москве, он был занят важным, очень важным решением, что будет с ним самим. И столько вопросов: неужели отец не передумает? И Воропаев ничего не узнает? И он останется президентом, как будто ничего не случилось? Кира простила, не отпускает, почему? И как Катя впишется в это новое, не просчитанное в ту ночь, пространство?.. В общем, был поглощён увлекательным делом, в котором она была лишь приложением, хоть и обязательным, но фоном...
Но она не захотела быть фоном. Ушла, думая, что освободит его, но связала ещё больше, связала болью, как верёвками, впившимися в ноги, руки, сердце. Так, что больше ни о чём думать невозможно, так, что всё остальное потеряло смысл...
А он ведь не знал ещё, что так любит. Он вообще о любви ничего не знал. Спасался, как мог. А что он мог, кроме того, чтобы пить и, приходя домой, замертво валиться в неразобранную постель? Да ладно постель, сам был как в командировке в удалённых от цивилизации местах - в несвежей одежде, небритый, с дикими глазами... И даже улыбался, и острил, но так зло, так странно, что люди шарахались... А наедине с собой - растерянность. Ходил вокруг её дома, приходил к матери… Как будто пытался найти ответ там, где жила его девочка, где любила его, где перечитывала эту несчастную инструкцию...
Бросила, оставила, уехала. Почему!.. Катя, его Катенька, Катюша... Вспоминал нежную, такую трогательную беззащитность её наготы, бесконечную доверчивость в глазах, даже в ту, последнюю ночь, и хотелось бежать за ней на край света, найти, спасти, защитить навсегда... Сказать, что не понимал ещё, насколько сильно её любит, не знал, как она нужна ему...
Но тут же приходило на смену коварное: она разочарована. Не верит в него и в себя, считает всё бессмысленным, иначе бы не убежала… И обида (за что?!..) опустошала сердце, и фотография убиралась в бумажник... И в конце концов перед самим собой сделал вид, что поверил в эту обиду-пустоту, как в нечто достоверно-безусловное, как в нечто, свидетельствующее о её нелюбви к нему...
А рядом те, кто любит. Кто не уйдёт, кто не бросит. Это так и не почувствовалось, в сердце не проникло, но рассудком усилиями окружающих стало пониматься очень хорошо. И сил усомниться, сопротивляться не было. Ступив вперёд, так страшно, так тоскливо оглядываться назад.
Что вспоминать. Исправлять нужно. Ещё не поздно. Для него, для них вдвоём - поздно, он всё безнадёжно испортил, уничтожил, но не для неё. Для неё "Зималетто" открыта. Эту ошибку можно исправить.
...- Я всё понял. В данный момент считаю это нецелесообразным. - И отец поднялся, показывая, что разговор закончен.
Андрей молчал. Это всё? Вот так, сухо и коротко? Рабочая мелочь, не заслуживающая ни времени, ни внимания? Вся его настоящая жизнь, то, за что он ещё цепляется хоть как-то...
Жданов-старший почти дошёл до двери, когда услышал его голос за спиной:
- Папа. - Тихо, спокойно это прозвучало, но заставило остановиться и обернуться. Андрей, побледневший, стоял перед ним.
- Я, кажется, сказал, что это очень важно для меня, - низким, внушительным голосом проговорил он, глядя отцу в глаза.
- А я ответил, что понял тебя. Тебе этого недостаточно?
- Нет. Я надеялся, что мы сможем обсудить...
- Андрей, - всё так же спокойно отозвался Павел Олегович, - я не могу тратить время на то, чтобы обсуждать совершенно ясный для меня вопрос. Повторю: я не считаю твоё предложение целесообразным, по крайней мере, на данном этапе.
- Ты имеешь что-то против Кати?
- Ну, что за детский сад, Андрей, - поморщился отец. - Я абсолютно ничего не имею против твоей помощницы... бывшей. Просто считаю вопрос её участия в делах "Зималетто" закрытым и не хочу снова его открывать. Мало того, я считаю, что Александр Петрович прекрасно справляется со своей работой, и не вижу необходимости привлекать кого-то ещё. И, извини, заниматься чьими-то проблемами с трудоустройством. - Взгляд его изменился, стал особенно ясным и твёрдым.
Это был вызов. Почти открытое признание его немощности и неспособности принимать серьёзные для компании решения.
- Ты считаешь, у меня были только личные мотивы? - глухо спросил Андрей.
- А разве нет?.. Я понимаю твоё искреннее желание помочь человеку, который пострадал в какой-то степени из-за тебя, но мы не имеем сейчас возможности как-то изменить ситуацию. В том числе приглашением Катерины Валерьевны в компанию.
Бессилие охватило его - с головы до ног. Стало так пусто, так бесконечно пусто, как будто из него и окружающего пространства выкачали весь воздух.
- Я уйду из компании, - не глядя на отца, убеждённо, как будто разговаривая с самим собой, сказал он.
- Когда, позволь спросить?
Он посмотрел на отца. Либо он совсем бесчувственный, либо степень его собственной вины так велика, что убила в отце все чувства. Да, когда? Когда всё закончилось? И было ли? Почему раньше он не чувствовал этой пропасти между ними?..
- Я мог бы уйти прямо сейчас. Моё пребывание в компании не имеет никакого смысла. Раньше я принимал решения, и у меня была ответственность. Теперь я не чувствую ничего, кроме унижения.
- А дОлжен чувствовать! - Отец резко встряхнул указательным пальцем перед его лицом, напрягся. - Должен чувствовать, что исправляешь свою ошибку, помогаешь компании! И мне казалось, что чувствуешь... Не ты ли только что говорил мне, что самое главное - вытащить "Зималетто"? Но тебе не нравится моя реакция, ты по-прежнему думаешь, что ни в чём не будет отказа... Тебе мало возможности всё исправить, ты хочешь, чтобы я ещё в ножки тебе поклонился за то, что ты не до конца развалил дело, в которое было вложено столько труда, усилий, да вся жизнь, наконец!.. Нет, Андрей, этого не будет. Ты останешься и будешь по-прежнему делать всё, чтобы спасти компанию, как бы неприятно тебе это ни было. А я по-прежнему оставлю право принимать решения за собой.
Руки сжались в кулаки. Прилив крови создал обманчивое ощущение прилива сил - общей силы, появившейся на смену пустоте. Он представил себе долгую череду безрадостных дней, когда вынужден будет час за часом, минуту за минутой презирать себя, а в конце концов - отойти в сторону за ненадобностью. Вновь вспыхнуло желание всё изменить, тихой искрой тлевшее внутри. Он долго пытался сломать себя, но это ни к чему не привело. Всё становилось только хуже. И эта воронка, которая засасывала его, оказалась в тысячу раз глубже того, во что он сам себя втянул раньше. Он полагал, что самое страшное осталось позади. Нет, вот он, его настоящий ад: эти спокойные безжалостные глаза да сладко-горькая паутина лжи, которая привычно опутает сейчас в кабинете Киры.
- Это невозможно, - сказал он, не сводя с отца глаз. - Уже невозможно...
- Да? А что ты предлагаешь? Чего ты хотел? Чтобы я махнул рукой и, пожурив, сходу дал тебе второй шанс?.. - Павел Олегович, раздражённый, зашагал по мастерской. Заложив руки в карманы, задумчиво, стиснув зубы, прошёл до дивана, потом обратно... Остановившись перед занавесом, постоял минуту спиной к Андрею, наконец резко повернулся. Лицо его было снова спокойно, голос холоден и бесстрастен.
- Хорошо. Я устал от твоих капризов. Тебя никто не задерживает. Я буду просить Катерину Валерьевну отозвать доверенность. После этого ты можешь быть свободен.
Почему он отклонился назад - чуть-чуть, но всем телом? Ни ударов, ни порывов ветра... И всё же на ногах устоять было трудно.
- Других... вариантов нет?
- Нет. А чего ты ждал? Шантаж - очень плохой способ добиться желаемого, поверь мне. Рискованный. - И он уже отодвинул занавес, чтобы выйти, но снова обернулся: - Мне очень жаль, что ты так и не вырос. Были моменты, когда мне казалось, что это произошло. Но, видимо, я ошибался.
Ошибался. Ошибался. Ошибался...
Это последнее слово, сказанное отцом, звучало в его ушах всю дорогу, когда он, почувствовав, что нечем дышать, выходил из здания. Когда он подошёл к машине, начался дождь. Густой тёплый дождь, проливающийся без усилия, без мучительной и устрашающей прелюдии грозы. Или он просто её не заметил?.. Он так и не понял, что все его уступки были миной замедленного действия.
Ну вот, она взорвалась. И ничего в мире не изменилось. Нет ни обломков, ни руин, ни вывороченных с корнями деревьев. И что ему делать с этим взрывом, он не знает. Пока не знает. Он оглушён.
Достал из кармана телефон, плохо слушающимися пальцами набрал номер.
- Кира… Нет, я внизу. Внизу, у машины. Ты можешь сейчас выйти? Я хочу поехать домой, поговорить с тобой. Ничего, не волнуйся. Хорошо. Жду...
Вечер
- Как жалко, Юлиана… Она уже не вернётся?
- Скорей всего, нет. Уже поздно, сразу из банка поедет домой. Да ты позвони ей, она дома, наверное…
- Я звонил… «Абонент недоступен»…
- А на домашний не пробовал?.. Ну, что ты всё стесняешься, Миша? Ты так никуда не продвинешься, так и будешь топтаться на месте…
Миша, виновато улыбаясь, уселся на диванчик недалеко от стола Юлианы.
- Вы считаете, я веду себя неправильно?
Юлиана фыркнула.
- Ну что ты, Миш, «неправильно»… Ты всё делаешь правильно, только уже понастойчивее можно быть, ну вспомни, как лихо ты начинал, я даже боялась, что испугаешь её. А теперь?.. Дотронуться боишься, как будто Катя фарфоровая…
- Вот вы правильно сказали – фарфоровая. Так и есть, Юлиана, вы даже сами не знаете, насколько правы.
- Да-а-а?.. А ну-ка, расскажи мне, что ты имеешь в виду…
Миша помолчал задумчиво, снова поднял на неё глаза.
- Я даже не знаю, как объяснить, но ваши слова мне напомнили… Настоящая фарфоровая посуда ведь тоже остаётся целой, только если очень бережно трогать. Иначе – или звенит, или бьётся. Вот и моё любое движение вызывает в Кате реакцию. Она не может привыкнуть ко мне, а мне бы хотелось, чтобы она не замечала, что я беру её под руку – ну, как будто это само собой разумеется… Но она всё замечает. Напрягается, старается расслабиться, даже улыбается – неважно, но всегда реагирует. И меня это сбивает с толку, я не могу настаивать…
Юлиана с сомнением покачала головой, пристально посмотрела на него.
- Но она ведь хорошо к тебе относится? Вы друзья, ведь правда?
- Не знаю, Юлиана. Ну, пожалуй...
- «Ну, пожалуй»… Ох, Миша, да как ты не поймёшь-то, что даже если не уверен в чём-то, нельзя говорить об этом? Вот смотри. – Юлиана вынула из сумочки маленькое зеркало; повернув к Мише, продемонстрировала, как фокусник, приглашающий убедиться, что всё без обмана. – Допустим, что мне плохо. Очень плохо; ну, что-то идёт совсем не так, как мне бы хотелось. Что я делаю? Сдвигаю брови, морщусь, плачу? – Юлиана состроила такую гримасу, что Миша, не выдержав, засмеялся. – Нет, дорогой мой. Я подхожу к зеркалу и улыбаюсь. Да, трудно, да тяжело, но потихоньку, помаленьку губки растягиваются, глазки сдаются, и вот она – радость! – Фирменная улыбка Юлианы осветила всё лицо, Миша любовался ею. – Результат: искусственное превратилось в естественное. Проникло внутрь и заставило поверить, что если даже плохо – то к лучшему. Ты понимаешь?
- Понимаю, - смеясь, ответил Михаил. – Только главное – не пропустить тот момент, когда улыбка станет глупой… Ну, знаете, как у не совсем здоровых людей, которые всегда и всему радуются…
- Обижаете, молодой человек. – Зеркало лёгким движением отправилось обратно в сумочку. – Можешь смеяться сколько угодно, но способ этот действенный, ты только попробуй, и сам в этом убедишься.
- Хорошо, попробую… Десять раз на дню буду повторять: Миша, ты нравишься Кате… Миша, ты нравишься Кате…
- И ничего смешного, между прочим. Нет, ты улыбайся, улыбайся, но повторяй: Миша, ты нравишься Кате… А вообще, что это мы всё о Кате? Как твои дела? Усов перечислил деньги?
- Да, Юлиана. – Глаза его тепло блеснули. – Всё в порядке, уже почти всю мебель завезли, я связался с очень хорошим поваром, он дал согласие работать. Мне ведь нужен постоянный помощник, я не смогу всё время проводить в ресторане.
Юлиана с задумчивым видом постучала пальцами по столу, рассеянно оглядела бумаги.
- Ты мне напомнил, я ведь тебе сказать хотела, насчёт интервью. Будем, Мишенька, создавать тебе имидж.
- Имидж?
- Да ты не пугайся, не пугайся, никаких выдуманных биографий, просто… - Юлиана лукаво взглянула на него. - …просто останешься таким, какой есть.
- В смысле, какой есть?
- Ну, в каком смысле, без натянутой бодрости и готовности к тусовочным подвигам. Ты ведь такой? Это тебя смущало?
- Не верю своим ушам… И мне не нужно будет бегать по редакциям и презентациям, позировать перед камерами и с утра до вечера говорить то, чего я не думаю?
Юлиана рассмеялась.
- Ну, вообще-то многие в тусовке умеют публично говорить то, что думают… Но это не всем дано, избранным. Так что мы тебя от этих неприятностей избавим. Владелец ресторана «Мармеладофф», он же шеф-повар, - кулинар от Бога, немножко не от мира сего… истинно творческая личность, не терпящая суетности и публичности. А всю «грязную» работу за него выполняет известная московская тусовщица Юлиана Виноградова. Твоё дело – несколько слов журналам, несколько фотографий. Ну, ты как, согласен?
- Вы, Юлиана, просто моя спасительница… Но вот «не от мира сего» - не перебор? – смеясь, спросил Миша. – А то я тут про сумасшедших только что ляпнул…
- Не волнуйся, не волнуйся, всё будет дозированно, как в аптеке… нет, не в аптеке, а в твоих блюдах. Ты же, я надеюсь, не сомневаешься, что моя компетентность равна твоей?
- Нет, не сомневаюсь, Юлиана. Если б знал, кого благодарить, что встретил вас, на колени бы встал. Понятия не имею, что бы делал здесь один, без вас с Катей, без связей… всё благодаря вам…
- Ну всё, всё, благодарности потом. – Юлиана взглянула на часы, приподняла брови. – Однако… Плохие дни нужно заканчивать как можно раньше, а я всё продлеваю. Домой – и спать…
- Плохие? – насторожился Миша. – Что-то случилось?
Юлиана с укоризненным смешком взглянула на него.
- Ну вот, опять ты слишком серьёзен. А ведь я всё о том же примере, никак из образа не выйду. Не бывает у меня, Миша, «плохо», не бывает…
- Счастливая вы, Юлиана. Завидую. И Катюша тоже. Мы часто говорим о вашем оптимизме… Ни у неё, ни у меня так не получается…
- Да знаю, знаю, вечно себя накручиваете… Катя вообще какая-то странная в последнее время…
Если Мишино простодушное лицо умело становиться мрачным, то оно стало мрачным. И как-то осложнилось всё, воздух загустел, уплотнился. Юлиана тоже нахмурилась. Ну вот, она так и знала. Не умеют люди жить легче, проще.
- Что-то случилось, Миша?
- А вы не знаете?.. Она ведь встретилась в Киеве с ним… со Ждановым.
Вот это новость. А ведь она была уже уверена, что Катя доверяет ей. То, что не рассказала о встрече, семафорило багровым цветом прямо в лицо: Катя снова закрылась. Тревожна не сама эта встреча, тревожно то, что промолчала. Ну нет, господин Жданов, счастливый молодожён, вы не заставите страдать эту девочку вновь. И Кира, ну куда она смотрит?! Хоть ты возьми телефон да позвони ей! Оставят они Катю в покое или нет, в конце концов?..
- Он поехал специально за ней?
- Нет… Несколько я понял, приехал по делам и случайно увидел. И теперь у меня ощущение, что этого месяца как не бывало.
Юлиана кивнула. Улыбайся не улыбайся, а помощница её опять в опасности.
- Миша, ты подожди минутку.
Она снова медленно открыла сумочку, но теперь уже для того, чтобы вынуть телефон. Медлила, принимая решение, но телефон почти сразу же разразился звонком у неё в руках. Юлиана не верила своим глазам: ей звонила сама Кира. Судьба? Телепатия? Что это?..
- Юлиана, добрый вечер. – Она не узнавала голоса некогда близкой ей женщины. – Это правда, что Пушкарёва работает у тебя?..
Несколько обескураженная полным отсутствием предисловия, Юлиана всё же решительно отозвалась:
- Правда. Знаешь, я хотела…
- Юлиана, мне нужно, мне очень срочно нужно поговорить с тобой. – И, помолчав, Кира добавила, и Юлиана наконец узнала в голосе знакомые отчаянные нотки: - Андрей ушёл из «Зималетто» и хочет уйти от меня…
Последний раз редактировалось natally 29 июн 2009, 15:22, всего редактировалось 2 раз(а).
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
.
Мне, например, он здесь всё больше нравится. Что плохого в нём? 
) Всё он прекрасно понимает, и "советы" ему не нужны.
Робот бездушный! Компанию спасает. А сын? Теряет ведь, а не видит 
Саша Воропаев - ВОТ человек! ЕГО в президенты, Пал Олегыч! 
Спасибо, Наташа!
Это было-бы супер. Но у автора могут быть свои планы. 
