|
XII
В подъезде – тишина.
И в лифте – тишина.
На этаже – ни души. Мёртвая тишина…
Он вошёл в квартиру, бросил ключи на подзеркальник. Отворачиваясь от зеркала, кое-как избавился от пальто, натянул его на крючок вешалки. Подошёл к музыкальному центру. Перебирая диски, небрежно бросал их на стол. Крис Ри - нет… Клэптон… это насмешка?.. АС/DC?.. недостаточно… ммм, Кисс… нет, тоже нет… вот, пожалуй: ранний Осборн. То, что надо.
Вставил диск, вдавил палец в кнопку громкости на пульте… Барабаны и электрогитары оглушили, но не заглушили. А раньше казалось – мощный аппарат…
Прошёл к бару, одним движеньем скрутил крышку с бутылки. Плеснул виски в стакан и отошёл к дивану. Постоял немного и уже через пару секунд недоуменно посмотрел на пустой стакан. Вытряхнул капли на ковёр, повернулся было опять к бару – но застыл с изменившимся лицом от внезапно пронзившего воспоминания. И опустился на диван.
Музыка не помогает. Виски не помогает. Достать бы пистолет, прострелить все мысли навылет… да где его возьмёшь?.. У её папы надо было взять, наверняка же есть наградное…
*
…Они стояли в прихожей её квартиры.
Когда он подъехал к дому и позвонил ей, она сказала: поднимись, родители ушли в гости… Он помедлил, но согласился. Какая разница где?
Они стояли в прихожей, и она смотрела на него снизу вверх. Доверчиво, сосредоточенно. Он удивлялся, что Малиновский не изменился, а она, она изменилась?.. Она стала ещё дороже, ещё милей. Он протянул руку и обнял её затылок под волосами. Она откинула голову.
Вот так бы держать и держать её на своей ладони… и чтобы глаза близко-близко…
- Кать…
Придвинулся, наклонился, дотронулся губами до шеи, уха, щеки… Другая рука нашла её руку, пальцы переплелись… Поцеловал губы… Почувствовал, как тепло наполняет вискИ, веки, ладони… Эта минута должна длиться вечно, всю жизнь. Но за их плечами уже стоят невидимые стражники, разрешившие им последнее свидание и готовые развести по разным камерам. Тоже – на всю жизнь… И пусть она потом простит его за эту минуту, за этот поцелуй.
Как объяснить ей, что в ней сосредоточилась вся его жизнь? Что он идёт на свет, который только в ней?
…Но это позже. А сейчас только то, о чём мечтал всё это время: сказать «я люблю тебя» - и увидеть улыбку…
*
…Низко склонив голову, запустил руки в волосы. Старый добрый Оззи Осборн врывался в воспоминания, приглушая их и одновременно делая картинку ещё ярче. Это была её последняя улыбка… последняя… А потом платье…
И при воспоминании о платье – об этой нелепой, ненужной, странной своей прихоти - он глухо застонал, зажмурив глаза. Стыдно, больно… Представил, как она, даже не заглянув в пакет, несёт его сейчас к мусоропроводу…
*
При виде пакета с подарком у неё на щеках появился лёгкий румянец…
- Ты посмотришь потом, хорошо?
- Хорошо… Но ты не боишься, что я умру от любопытства?..
Как же замечательно видеть её открытой, улыбающейся, как раньше. И в то же время более уверенной, более смелой, чем в их первые дни. Она стала настоящей женщиной, его женщиной…
Они вошли в комнату, и он сразу же увидел, что компьютер её включён, на столе разложены какие-то бумаги… Она проследила за его взглядом, смущённо улыбнулась.
- Отчёт по «Ника-моде». Почти готов, остались кое-какие мелочи… Коля ушёл только что.
- По «Ника-моде»? Зачем?
- Я не знала, чем закончится сегодняшний день…
Бедная мужественная девочка… Она собиралась уйти из «Зималетто», если бы он не поговорил с Кирой.
И ушла бы. И уйдёт. Но только теперь уже вместе с ним.
Нет, не вместе… Просто – так же, как он.
Хорошо, что она сделала этот отчёт. Хотя бы об одном не придётся просить её.
- Но это не всё, - снова сказала она. – Ещё ведь отчёт по «Зималетто», тоже почти готов. Вы… ты не беспокойся, я всё сделаю, как надо.
И опять у него закипело в глазах. Надо… Это означает: ЕМУ надо.
- Кать, уже не надо, - глухо выдавил из себя. – Так что можешь удалить всё это…
*
…Как обычный телефонный звонок может заглушить истошно орущую музыку, заглушить воспоминание?.. Однако – может. ЭТОТ – может. Она всегда умела прорваться. Умела помешать, разрушить.
- Андрей, ты не звонишь… Почему ты не звонишь? – Кира сдерживала сталь в голосе, но он-то знал об этом.
- Зачем?
Она помолчала. Между ними были литавры из «тяжёлого металла» и целая жизнь. Его прошлая жизнь.
- Я не понимаю…
- Подожди.
Он поднялся, выключил музыку. И тут же в него ворвалось всё, что он пытался этой музыкой удержать. Ворвались тепло и холод, ворвались горе и потуги его смягчить.
- Я слушаю, - преодолевая тяжесть в груди, сказал он.
- Слушаешь?!.. Это я тебя слушаю, Андрей! Сначала ты клянёшься в любви, спишь со мной, а потом уходишь и пропадаешь на целый день! Что я должна думать?
- Ничего. Ты больше вообще не должна обо мне думать.
Снова пауза. Наверное, задохнулась… Побелела… Но он сегодня видел Катю, и ему не жаль. Она никогда не жалела его. Он хотел всё сделать по-человечески, а она не дала ему такой возможности. Она заставила Катю страдать, и этого было достаточно, чтобы уничтожить в нём последние крохи жалости.
- Что это значит? – медленно спросила Кира.
- Всё, что я сказал тебе, когда ты приехала, было правдой. Всё, что говорил позже, - ложь.
- Ах, во-о-от как!.. - Она нервно, дёргано засмеялась. Ещё не может поверить, заболит позже... Или была готова? – Видимо, ты и Пушкарёвой налгал чего-то, что больше за неё не боишься…
- Я сказал Кате правду.
- Правду? Какую правду, Андрей? О том, как врал ей всё это время, как смеялся со мной над ней? О том, что спал со мной сегодня? Эту правду ты ей сказал, да, Андрей? Да ты…
Он опустил руку с телефоном. Когда трубка стихла, снова поднёс к уху:
- Тебя это не касается, Кира. Всё, что я считал нужным сказать тебе, я сказал. Извини, я больше не могу разговаривать.
И сдержанность всё же прорвалась яростью. Волна внезапного гнева затопила его, и в сердцах он отшвырнул телефон в угол комнаты. Всё. С завтрашнего дня у него будет другой номер. И другой телефон.
Уже нечего было и думать о том, чтобы сказать ей спасибо за эти годы – как собирался вчера. Ничего, кроме отвращения, он не чувствовал. Она убила в нём всё хорошее к ней.
Он снова сел на диван, свесил руки между коленей. Руки медленно сжимались в кулаки и вновь разжимались. Неужели у неё хватит подлости рассказать Кате и об этом? О том, как малодушно отдалась она его лжи?
Он сцепил руки в замок, до боли сжал их.
Если бы можно было «удалить» её из их жизни… как этот чёртов поддельный отчёт из Катиного компьютера…
Катя…
*
…- Почему? – тихо, слабо спросила она и села на краешек дивана.
- Я всё рассказал отцу.
Она молча вопрощающе смотрела на него. Он опустился на стул, с силой потёр рукой лоб.
- Понимаешь, Кира… она узнала о залоге. Узнала обо всём.
Бледность разлилась по её лицу.
- И мне пришлось рассказать. – Он помолчал, подбирая слова. – Только не так, как ты думаешь. Это не она уговорила меня… я сам это сделал, потому что… - Потому что. Да, чёрт побери, почему? Потому что пришлось бы спать с Кирой до скончания века? Это ей сказать? - …потому что я не хотел больше врать.
- Она узнала, что я… что мне принадлежит «Ника-мода»?
- Ну да, я же говорю: всё…
- И Павел Олегович теперь знает?
- Да… Кать…
Она оперлась рукой о диван, как будто боялась упасть. Да, игры закончились. ВСЕ игры закончились.
- Ты не волнуйся, я защищу тебя… Да никто тебя и не обвиняет, отец понимает, что только я во всём виноват…
- Но как это могло случиться… когда… как она узнала?!
Ну, давай, Жданов, сделай этот шаг. «Стражники» уже держат за руки и толкают в камеру. В клетку. В пропасть?..
Нет, ему нужно чувствовать её. Он поднялся, сел рядом, взял её холодные ручки в свои. Кто знает, может быть, в последний раз он касается её рук. Касается её.
- Катюш, я… я не знаю, как объяснить тебе так, чтобы ты поняла. Но я хочу, чтобы ты услышала это от меня. Я боюсь за тебя, потому что очень сильно люблю… - Он почувствовал, что она начинает тихонько дрожать. Сжал её руки. – В общем, в то утро, когда Кира и Малиновский должны были ехать в Прагу… ты помнишь?.. когда мы с тобой ещё не знали, что поедем, Малиновский написал мне письмо. – Чёрт, чёрт, чёрт! Легче висеть на дыбе, чем говорить такое! - Письмо, в котором… в котором инструктировал меня, как надо действовать в его отсутствие. Как нужно поступать – с тобой.
- Как это? – недоверчиво проговорила она.
Он и не заметил, как сжал её руку – до боли, она вздрогнула. Поспешно поднёс руку к губам, еле ощутимо дотронулся и снова опустил.
Если он сейчас же не вытрет лоб, холодный пот зальёт глаза. И другой рукой он снял очки, бросил их на диван и торопливо провёл рукой по глазам…
- Понимаешь, я… я боялся, что Зорькин отнимет тебя у меня. Когда мы оформляли «Ника-моду», я ведь ещё ничего не знал о Зорькине. А потом ты сказала, и я… и я испугался.
- Кого? Колю?!
- Да… Я боялся, что он заберёт тебя… и «Ника-моду». И я решил… мы с Малиновским решили… что я должен привязать тебя к себе, чтобы ты уже никогда не могла уйти. Вот так появилось это первое свидание в кафе… ты помнишь?..
Господи, что за глупости он говорит. Конечно, где ей помнить… ведь таких свиданий у неё – по два за день…
Она не могла осмыслить. Недоверчивая улыбка не сходила в её лица. Наверное, ей кажется, что он говорит не о них, а о каких-то других людях.
- А потом ещё, и ещё… Я говорил тебе о любви… это было странно… я помню, что говорил – и мне казалось, что я говорю правду… И теперь мне кажется, что это и было правдой, только я не знал об этом.
Она наморщила лоб, сдвинула брови.
- Значит, всё это… всё это была ложь?
Хороший разговор… Они понимают друг друга… Правда равняется лжи… Мозг взрывается, перед глазами – туман из всех этих сложностей… И тоскливая мысль не даёт покоя: проснуться бы рядом с ней, и чтобы ничего этого не было!..
- Для меня тогда – да. Но только не с тобой. С тобой всё было по-другому. Но ты уходила – и я опять считал всё ложью… Но послушай меня, послушай! Ты должна меня выслушать!.. – Её взгляд уже уплывал куда-то, и он встряхнул её руки, чтобы вернуть. Заговорил быстрее: - Потом была та ночь… в гостинице… ты понимаешь – ничего бы не было, ничего, если бы я только по-настоящему захотел! И у Малиновского… я говорил себе, что не могу, не должен, не имею права обманывать тебя, а сам летел в эту галерею как на крыльях!.. И потом, когда ты отказывалась, хотел только одного: всё-таки увезти тебя… Ну, а потом была Прага, и я окончательно понял, что ты нужна мне, что хочу быть с тобой. Чувствовал: ТОЛЬКО с тобой, но ещё не признавался себе в этом. А когда мы вернулись, оказалось, что это письмо нашла Клочкова… И вчера она показала его Кире.
Катя сидела, опустив глаза; руки безвольно лежали в его руках. Она уже была далеко. Есть ли смысл ещё говорить о чём-то? Замолчать? Уйти?.. Он должен был сказать всё до конца.
- В этом письме Малиновский писал, что я должен делать, пока он будет в Праге. Там было и о Зорькине, и о «Ника-моде»… В пакете лежали игрушки и открытки, которые я должен был написать тебе…
Она вздрогнула всем телом, медленно подняла на него больные глаза. Наверное, такие глаза и бывают у умирающих?..
- Открытки… их писал Малиновский?
- Да, я переписывал… - Он не выдержал, дёрнулся, почти простонал: - Катя, пойми, я считал это неважным, глупостью… и сказал Малиновскому, что больше не буду писать. Всё стало серьёзным, очень серьёзным, ты стала моей по-настоящему… моей женщиной… единственной, ну поверь мне!.. У меня никого не было, у меня с Кирой ничего не было… - Он осёкся, но тут же снова продолжал: - Вчера я всё сказал Кире, как и собирался. Она… она хочет показать тебе это письмо. И я теперь не смогу защитить тебя. Я хотел… я думал… но понял, что не смогу быть с ней. Больше ни одного дня, ни одной минуты. И если это случится… если ты прочитаешь это письмо… я не буду оправдываться, что не имею к этому отношения, что только Малиновский виноват… Я только хочу, чтобы ты верила, помнила, что ты самая лучшая, что я люблю тебя! – Голос его бессильно сорвался. Когда лгал тысячу раз, кто в тысячу первый поверит тебе?..
*
…Было ли это правдой? Так ли он говорил или иначе? Эти ли слова нашёл или какие-то другие?.. Он только помнил её глаза, её руки. Помнил тот момент, когда она вынула их из его рук. И больше не посмотрела на него. Ни разу. Даже когда он уходил.
А тогда глухо сказала, опустив голову: «Я хочу прочитать это письмо», и, когда он бросился разубеждать её, - отвернулась и замолчала. Потом встала на стул, достала с верха шкафа какую-то коробку. А он с тоской смотрел на неё и вспоминал, сколько раз видел её такой, стоящей на стремянке в каморке. Ему хотелось подойти, обхватить её ноги руками и умолять её простить его. Другого он уже не смел. Другого уже было нельзя.
Но он не сделал и этого, что-то удерживало его... Она спустилась, взяла со стола жёлтую папку и, посмотрев мимо него мёртвым взглядом, вместе с документами из коробки протянула ему.
- Отчёт по «Ника-моде» я привезу в «Зималетто» завтра. К девяти часам, как обычно.
И снова отвернулась. Лицо болезненно дрогнуло, когда он опять назвал её любимой, когда в бессилии повторил: ведь всё будет хорошо, да, Кать?... И, когда уходил, она просто стояла посреди комнаты и нетерпеливо теребила поясок юбки, как будто никак не могла дождаться, когда же он уйдёт.
Комната вдруг стала враждебной. Занавески на окнах, книжные полки, этот узкий диван – всё, что, как родного, приняло его, когда он вошёл сюда, всё стало враждебным. Каждая вещь в этой комнате кричала: уходи! ты здесь чужой!..
И Катя стала чужой. Она больше не скажет ему «ты», больше не улыбнётся. Она не обдавала его холодом высокомерия, не оскорбляла и не обвиняла его. Она просто ушла – внутренне. Оболочка её была с ним, но её самой не было.
И он смутно помнил, как закрывал за собой дверь. Уже тогда беда проникла в него, одолевала, нашёптывая: конец, конец. Такое не прощают, и она не простит.
…Ну, а как могло быть иначе? Неужели он надеялся, что она понимающе прижмёт его голову к груди, погладит по волосам и скажет, что всё это - пустяки, дело житейское? Сядет к нему в машину и уедет с ним, чтобы никогда больше не расставаться?..
Он сидел, затаив дыхание, и прислушивался к себе. Где, в чём найти точку опоры, какую-то зацепку, чтобы жить, надеяться, не разувериться окончательно?
Утром он думал, что больней ему уже не будет, и, как ни странно, это оказалось правдой. Его сдавливало, сжимало от звуков голоса Киры, от её прикосновений… Произнесённая этим голосом Катина фамилия была точкой, за которой – небытие.
Это была неизвестность, смутное предчувствие беды, которое настолько поглотило его, весь его мир, что он думал – он умер. И он был один. Один на один с этой бедой. Но потом переложил часть её отцу на плечи, а позже освободился и от остального. Беда впрыгнула Кате в глаза, и стало легче. Оказалось, что с этой ложью было очень тяжело жить…
Но облегчение было недолгим. Поплескалось внутри мутной струйкой - и обернулось настоящей, осязаемой бедой.
И теперь захотелось умереть по-настоящему.
Но он этого не мог, а значит – нужно убедить себя в том, что это запятая. Что он сумеет всё исправить, что он сумеет вернуть её. Он заставит себя чувствовать так, как будто не потерял её навсегда. Только так можно выжить.
Не раскисать, не раскисать… Только самые простые, простейшие – движения, запахи, звуки. Простые причины и следствия. Простые решения и действия. Помнить её глаза и стараться обратить это воспоминание себе и ей на пользу. Завтра прийти в «Зималетто», пройти все круги смешного ада (а когда-то это казалось таким значительным!), уволиться… И ждать.
Ждать, ждать. Ему есть чего ждать. Она где-то там, в этом городе, наполненном сложными звуками, напоённом сложными ароматами. Спрятанная за занавесками в маленьком окне, освещённом тёплым жёлтым светом. Она есть, она дышит. Можно всегда прийти к её дому и посмотреть на её окно.
Всё закончилось, Жданов. Всё закончилось.
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Когда придет вера, наступит прощение. И сила любви захлестнёт. 
Только так не будет. 
)
