|
43.
Шенгенская виза, кредитная карточка, смартфон, мобильный интернет – и ты можешь мотаться по Европе, хоть каждый день меняя страну, как настоящий подпольщик, не ночуя два раза подряд под одной и той же крышей, путая следы, спасаясь от наступающих на пятки воспоминаний, полагаясь для пущей надежности не на собственную логику в выборе следующего пункта назначения, а исключительно на игру случая: мимоходом, мимолётом, теплоходом, самолётом... Ну как, Роман Дмитрич, помогает рецепт Визбора: «длинной-длинной серой ниткой стоптанных дорог штопаем ранения души»?
Или это только кажется, что новые впечатления могут перекрыть собой старые, как слой дешевой штукатурки, нанесенный на фрески великого мастера: пройдет время, и они снова будут явлены восхищенному миру, как нечто, хранимое самим провидением? А может быть, ты надеешься, что они будут утрачены навсегда, сбитые невежественным работником, а храм твоей души заново побелят, чтоб он стал пуст, но светел и чист? Пусть не расцвечен, не украшен, не ярок, зато и ассоциаций никаких: ни страшного суда, ни царствия небесного, ни изгнания из рая – рисуй все, что хочешь, заново, невзирая на шедевры и провалы прошлого...
Все тщетно: чтобы увидеть что-то снаружи, нужно перестать смотреть внутрь себя. А ты только и вынырнул несколько раз на поверхность, когда волею судеб оказался в Венеции и с улыбкой сбежавшего из старого замка призрака бродил от витрины к витрине, мимо волнующе пестрых разнообразных "мурашек". И ведь не просто смотрел – выбирал! И боролся с собой, не переставая: купить – не купить?
В какой-то момент, сидя в кресле на веранде одной из уютнейших тосканских ферм и не замечая ни живописных спящих виноградников, ни прячущихся на горизонте в любимой Леонардо дымке гор, ни зеленых свечей кипарисов, выстроившихся вереницей вдоль дороги, а лазая по просторам интернета в поисках очередного пристанища, наткнулся на высказывание Дрюона: «Путешествия обогащают опыт молодых, но случается также, что они вносят смуту в душу пятидесятилетних старцев», – хмыкнул и решил, что хватит, пора домой.
Маленький аэропорт на севере Италии, почти домашняя обстановка: один рейс в сутки, который «до дому», ни шума, ни толкотни, ни взвинченности, которая растворена в воздухе больших аэроузлов. Всего пара крохотных кафе – а зачем больше? - одно из которых оформлено в стиле ретро.
Малиновский со своим небольшим чемоданчиком припарковался за крохотным столиком, заказал себе кофе и традиционную брускетту. На большом экране крутили старые музыкальные ролики, которые милы нашему сердцу своей неспешностью и внятностью создаваемых режиссером образов. Вот, пожалуйста, родная с детства мелодия «Прогноза погоды». Песню в черно-белом клипе исполняет Мари Лафоре, чем-то неуловимо напоминающая… Неважно. Хорошо исполняет.
Manchester et Liverpool
Я снова вижу себя бродящей по улицам
Посреди этой толпы
Среди тысяч незнакомцев.
Манчестер и Ливерпуль.
Я уехала в заброшенные места
В поисках той прекрасной любви,
Которую испытала рядом с тобой.
Я люблю тебя, я люблю тебя.
Как я люблю твой голос,
Который говорил мне:
“Я люблю тебя, я люблю тебя”, -
И я так сильно в это верила.
Стены Манчестера грустны,
А Ливерпуль поливает слезами море,
Я уже не знаю, существую ли.
Белые корабли боятся зимы,
Манчестер под дождем,
А Ливерпуль уже не найти
В сегодняшнем тумане.
Любовь тоже затерялась.
Я люблю тебя, я люблю тебя.
Я слушаю твой голос,
Который говорил мне:
“Я люблю тебя, я люблю тебя”, -
И я больше никогда в это не поверю.
Малиновский, ведомый печальной мелодией, незаметно для себя вернулся к привычным в последние дни мыслям. В который раз прокручивая события прошедших месяцев, он все недоумевал, по какому краешку проводила его судьба с завязанными глазами, не давая раньше времени сорваться в пропасть, увлекая все выше и выше по серпантину чувств, чтобы столкнуть с самой вершины. Трудно сказать, чем бы это все обернулось, если бы он сразу поинтересовался фамилией девушки, расшифровал подпись, увидел лицо Андрея, сидящего в машине, внимательнее слушал бы ее рассказы, посмотрел автомобильные права… Если бы тогда из альбома выпала не его фотография, а Жданова. Да даже если бы он потом посмотрел сам на снимки друга – может быть, что-то екнуло бы, а то ведь за столько лет образ стирается, черты забываются.
Услышал в объявлении, прозвучавшем на двух языках, номер своего рейса: вылет откладывается. Давненько такого не было.
Когда надоело сидеть в кафе, выбрался в зал ожидания, встал у стеклянной стены здания аэропорта, наблюдая за неожиданно обильным снегопадом, да еще с метелью: поднялся сильный ветер, который разыгрывал диковинное – как «Лебединое» где-нибудь на открытой сцене на берегу озера Чад - представление для данных широт. Да, здесь такой снег – это форс-мажор. Если сам не растает так же внезапно, как выпал, вряд ли они справятся в ближайшие часы.
- Гриш, рейс откладывается. Пока на два часа. Мама села только что в самолет, ей лететь долго. А Соня пришла уже? Ладно, я напишу. Ты посматривай в телефон, а то до вас не достучишься. Не зависай надолго в компе. И напиши мне, когда Соня придет. Все, давай, пока.
Роман мгновенно превратился в соляной столп, даже не оглянувшись. Этот низкий рокочущий голос он узнал бы не только после канонических мушкетерских двадцати лет спустя, но и трехсот библейских, даже без слов-маячков «Гриша», «Соня».
Замер на вдохе: эти Ждановы доведут-таки его до дыхательной недостаточности.
Пока, парализованный новейшим звуковым оружием, он пытался сообразить, как действовать: так и стоять не двигаясь, чтобы не привлечь внимания говорившего по телефону, упасть на пол и отползти по-пластунски под сидения для пассажиров, натянуть на лицо воротник свитера, метнуться в ноги к Андрею, свалить его, а потом скрыться, пока тот будет приходить в себя или кинуться сейчас вон на ту женщину с поцелуем, как сделал бы д’Артаньян, уходя от погони, - решение было принято за него.
- Малиновский?! Малиновский! – Андрей, радостно сверкая глазами, обходил с левого фланга все еще стоящего столбом Романа.
- Ромка! Неужели не узнаешь меня? – вот он уже напротив и всем своим видом по-детски недоуменно вопрошает: «Ты что?»
Малиновский узнает его, еще как узнает! И не только того, молодого, стремительно-нервного Андрея в этом солидно-замедленном тяжеловатом мужчине, но и еще кое-кого, из более свежих воспоминаний.
- Жданов… - наконец обреченно-облегченно выдыхает ожившая статуя Колосса Малиновского, и невольно-ликующая улыбка освещает его лицо.
«И нет ни печали, ни зла,
Ни горечи, ни обиды.
Есть только северный ветер,
И он разбудит меня
Там, где взойдет звезда Аделаида».
Та эмоция, которая возникает в первый момент неожиданной встречи – самая искренняя. Она может удивить и самого человека, испытывающего радость или досаду, и того, другого, встреченного, потому что читается очень ясно – обычно, у людей не хватает времени на осознание, и следовательно, на попытку ее скрыть. И, будь Андрей чуть внимательнее и приметливее по натуре, он мог бы усомниться в радости Малиновского, но в искреннем восторге Жданова сомневаться не приходилось.
Несколько последующих минут в сознании Романа запечатлелись смутно, примерно так же, как мост Ватерлоо на картине Моне «Эффект тумана». Он помнил только, что рукопожатием ограничиться не получилось, что Андрей сжал его, еще заторможенно-деревянного, крепко в объятиях, как электрошокером пройдясь по обонятельным рецепторам своим узнаваемым даже сквозь новейший парфюм запахом. Получившая от них сигнал лимбическая система - самая древняя часть мозга, отвечающая за хранение эмоций, которая не подчиняется никаким другим «высшим» отделам и уж тем более новеньким с точки зрения эволюции сознанию, интеллекту, произвольным намерениям, - тут же запустила программу самовосстановления поврежденных файлов.
И если запах хны хранился в лимбической системе Романа под грифом «Смертельно опасно», то запах А.П. Жданова хранился в отделе «Радость жизни» и был шифром к многочисленным папкам с названиями строго позитивного свойства: «Бурная юность», «Друг», «Поговори со мною, Жданов», «Гонки по вертикали», «Понять без слов», «Рискованная авантюра», «Надежное прикрытие», «Палыч-выручалыч», «Нежданно-негаданный Жданчик», «Вполне ожидаемый Нежданчик», «Приключения на севере столицы», «Мальчишник-кибальчишник», «Андрюха», «Виски вдвоем», «Смешной и еще смешнее», «Лучше не бывает» и т.д.
Вот когда Малиновский очнулся, почувствовал: это все происходит наяву. Нужно было лишь соприкоснуться аурами, биополями – что там излучают наши физические оболочки, - чтобы мгновенно настроиться на нужную волну и понять: код-то прежний, пароль за эти годы не изменился. Только первые движения и слова идут с некоторым усилием, как поддаются петли у давно не открывавшихся дверей, как сопротивляется механизм у всю зиму провисевшего на воротах замка, как несдвигаемым сначала кажется заглохший автомобиль при попытке толкнуть его с места, а потом все приходит на круги своя, удивляя, поражая легкостью и естественностью после столь долгой разлуки.
Выяснили, что ждут одного рейса, направились в бар. Жданову постоянно звонили, и он, не желая оставлять Романа на время своих разговоров без внимания, общался с ним жестами.
Вот он, говоря с кем-то по-английски, показывает Малиновскому свой безымянный палец и вопрошает взглядом, на что Роман отрицательно качает головой. Андрей кивает и большим пальцем указывает себе за спину, вопросительно глядя на друга, Малиновский показывает «дважды». Жданов изображает пантомиму «Мадонна с младенцем», Роман снова делает отрицательный жест и вопросительно поднимает брови: «А у тебя?», – на что Андрей в свою очередь показывает пальцами «двое», продолжая нетерпеливо журчать по телефону и прося прощения мимикой: сейчас, сейчас, разделаюсь с ними, подожди. Усевшись за столик, Малиновский пишет на салфетке «Катя?», Андрей кивает и показывает рукой знак «все ок», интервьюер пишет «Любовница(цы)?», в ответ получает искреннее и с предельно большой амплитудой отрицательное качание головой. «Родители?» - Жданов пишет слово «Отец» и ставит дату.
К моменту окончания разговора с иностранным партнером основные вешки были расставлены: подробности либо не нужны, либо позже, можно двигаться по дороге хоть в метель, хоть ночью. Сейчас нужно просто встретиться глазами, еще раз отмечая знакомые черты и появившиеся изменения в облике друг друга, улыбнуться, вздохнуть и сделать по первому глотку животворного напитка, который способен согреть не только тело, но и выстуженные разлукой души.
Пока службы аэропорта боролись со снегопадом, у экипажа вышло рабочее время. Рейс перенесли на следующий день. Среди потянувшихся к "шаттлу" до аэропортовской гостиницы пассажиров только двое не были расстроены происходящим. Они продолжали свой неспешный разговор и на ходу, и в автобусе, и забившись в один из двух выделенных им гостиничных номеров.
- Хотел сначала сразу написать Екатерине, что тебя встретил, потом передумал. – Андрей протирал гостиничный стакан, пока Роман раскладывал на салфетках импровизированную закуску.
- Не будешь вообще говорить?
- Почему это? - Андрей удивленно посмотрел на Романа. – Обязательно скажу! Но при встрече, а то в этих вайберах половина прелести от сообщения грандиозных новостей теряется. Кстати, почему это мне Гришка до сих пор не отписался…
Андрей полез в телефон, стал нервно тыкать пальцем в экран. Роман с интересом наблюдал за ним, ощущая себя трижды перевербованным агентом, страдающим раздвоением личности. Ему страшно хотелось задать множество вопросов, но он никак не мог выбрать, какие из них будут естественны в такой ситуации, а потому больше молчал.
- Чего дергаешься-то?
- Да одни они там, Катя тоже только вылетела из Америки. Что, трудно написать: "Соня пришла"?
"Действительно, трудно что ли?"
- Не горячись. Они же взрослые у тебя... Вроде…
- Вот именно! Слишком взрослые. – Андрей налил в стаканы золотистой жидкости, оставляющей блестящие маслянистые следы на стекле. Выпили. Это была уже вторая бутылка, открытая с момента встречи. Напиток действовал мягко, незаметно, растапливая последние льдинки неловкости, растворяя осадок воспоминаний о причинах расставания, подогревая откровенность, снимая запреты на сдержанность в выражении чувств. Беседа текла легко, сворачивая с одной темы на другую, то бурно и радостно, если речь заходила об общих воспоминаниях, то размеренно и неторопливо, если рассказывал о своей жизни кто-то один.
Жданов сидел в кресле, положив ноги на край кровати, Роман напротив него на самой кровати, прислонясь спиной к стене. В маленьком номере аэропортовской гостиницы они чувствовали себя как на необитаемом острове, настолько вокруг было тихо, настолько оторваны они были метелью и невозможностью выполнять свои привычные обязанности от окружающего мира. Андрей все время что-то говорил, рассказывал, не мог усидеть долго на одном месте. Роман, наоборот, был молчалив и загадочно улыбался. Отвечал кратко, предпочитая слушать, казался внешне счастливо-расслабленным в отличие от возбужденно-радостного друга. Они словно поменялись привычными ролями, но для общей гармонии это не имело никакого значения: ощущение выпадения из действительности, неожиданного подарка судьбы было у обоих. И пусть по календарю был вечер четверга, именно про такой день Окуджава написал свою «Божественную субботу»:
Божественной субботы
хлебнули мы глоток.
От празднеств и работы
закрылись на замок.
Ни суетная дама,
ни улиц мельтешня
нас не коснутся, Зяма,
до середины дня.
Как сладко мы курили!
Как будто в первый раз
на этом свете жили,
и он сиял для нас.
Еще придут заботы,
но главное в другом:
божественной субботы
нам терпкий вкус знаком!
Уже готовит старость
свой непременный суд.
А много ль нам досталось
за жизнь таких минут?
На пышном карнавале
торжественных невзгод
мы что-то не встречали
божественных суббот.
Ликуй, мой друг сердечный,
сдаваться не спеши,
пока течет он, грешный,
неспешный пир души
Дыши, мой друг, свободой...
Кто знает, сколько раз
еще такой субботой
наш век одарит нас?
И если бы вокруг были знакомые и близкие, возвращение друг к другу могло бы проходить сложнее или не произойти вообще, ведь ничего не изменилось со времен Пушкина, когда Ленский с Онегиным вполне могли помириться, когда б не «общественное мненье! Пружина чести, наш кумир!» Но Роману с Андреем повезло. И нет-нет, да замирали их взгляды друг на друге, взгляды, которые с каждой минутой все четче различали в сидящем напротив человеке пятидесяти лет от роду мальчика Ромку и мальчика Андрюшку, которые и были настоящими и неизменными сущностями этих взрослых тел, которым по решению каких-то высших сил было предназначено стать друзьями, что бы там ни наросло поверх за годы, что бы ни происходило вокруг, что бы ни думали про них окружающие.
_________________
Не пытайся переделывать других - бесперспективное и глупое занятие! Лепи себя - и ты не пожалеешь о потраченном времени! (я так думаю)
Последний раз редактировалось Greza 09 янв 2018, 23:14, всего редактировалось 1 раз.
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Столько тепла и эмоций в их встрече. 
Так что, во всем сама виновата, и ожидания читателей, конечно подстегивают, но сбой произошел не из-за этого.
