В 80-е годы постмодернистский подход к проблемам эстетики стал преобладающим в творчестве французского структуралиста
Цветана Тодорова. В центре его теории символов находятся проблемы эстетики и поэтики, специфики творческого процесса и восприятия искусства. Его перу принадлежат труды, посвященные Боккаччо, Руссо, Бахтину, поэтике прозы и литературным жанрам, интерпретации знаков и значений в искусстве. В книге
«Символизм и интерпретация» 28 Тодоров выдвигает гипотезу о том, что сосуществование различных теорий символов в истории культуры оказалось возможным благодаря принципу дополнительности, обеспечившему плюрализм интерпретаций художественного творчества. Он сопоставляет две стратегические линии интерпретации западной цивилизации — историческую, связанную с патристичес-
[37]
кими традициями толкования Библии в классической филологии, и теоретическую, нацеленную на анализ лингвистических структур.
В структурной лингвистике различаются три уровня символизации: лексический, смысловой и контекстуальный. Тодоров исходит из того, что в литературе косвенный смысл высказывания, символика речи всегда важнее прямого смысла. Источники различий между прямым и косвенным смыслом текста, выраженным и подразумеваемым на лексическом уровне, многообразны. Они имеют временной аспект (выраженное предшествует подразумеваемому), лингвистическую основу (прямой смысл основан на словах, косвенный — на звуке, фразе или произведении в целом), способ восприятия (выраженное воспринимается благодаря правилам грамматики, подразумеваемое — исходя из общего контекста).
Результатом этих различий является оппозиция между простым пониманием текста, связанным с прямым смыслом, и тем особым шармом, который рождается в результате символической интерпретации его косвенного смысла в метафорах, аллюзиях, аллегориях, эвфемизмах, гиперболах, иронии. Косвенный смысл может быть центростремительным (внутренне присущим произведению) и центробежным, возникающим в результате включения произведения в более широкий контекст.
Тодоров критикует те направления в эстетике и лингвистике, которые игнорируют либо косвенный смысл в пользу прямого (семантика, семиотика), либо прямой — в пользу косвенного (Ницше и его последователи). Первая тенденция порождает эмпиризм, вторая — догматизм исследований: если все превращается в метафору, то она исчезает. В отличие от них
лингвистический символизм выявляет разницу между двумя уровнями смыслов. Так, прямой смысл высказывания «здесь холодно» заключается в констатации температуры воздуха, косвенный может выразить просьбу закрыть окно.
Сравнивая лингвистический символизм с другими формами символизма (логикой, поэтикой, риторикой, герменевтикой), французский ученый подчеркивает его богатство и сложность.[38]
Разумеется,
символизм не обязательно является лингвистическим. Это транслингвистический феномен, что всегда учитывается художником. Ассоциации могут вызываться как словом, так и жестом, ситуацией.
Чем же отличается символ от знака? Если, например, Платон и Соссюр считали, что сходство означающего и означаемого рождает знак, а несходство — символ, то Августин и романтики видели специфику знака (аллегории) в его конечном прямом смысле, а символа — в неисчерпаемости косвенного смысла. По мнению Тодорова, сравнение знака и символа принципиально неправомерно: это феномены разнопланового порядка, как солнце и растения.
В сопоставлении же нуждаются символы и ассоциации. Ассоциации возникают не между означаемым и означающим, а между словами и фразами в результате соотношения, подчинения, детерминизма, обобщения, заключения. Ассоциация дискурсивна, в речи присутствуют оба ее объекта.
Символ же упоминает лишь один из объектов, в результате чего воспринимающий понимает речь, но интерпретирует символ.
Производство и восприятие символов — две стороны одного процесса, их нужно изучать симультанно: текст или речь становятся символическими, когда путем интерпретации мы выявляем их косвенный смысл. Тип речи тесно связан со способами ее интерпретации: эпическим, лирическим, драматическим, эпистолярным, научным, дидактическим, историческим и т. д. Обобщение этих способов Тодоров считает задачей частной теории, тогда как
общей теорией является лингвистический символизм.Основной принцип интерпретации — уместность, ее смысл — в выяснении причин речи. Например, А спрашивает у Б, как идет работа В в банке. Ответ: «Ничего, еще не посадили». Неуместен ли такой ответ? Вовсе нет, он лишь требует интерпретации: В — нечестный человек. Таким образом, речь в отличие от болтовни или ритуала всегда мотивированна, полезна. Так, хвалить кого-то — значит привести его в пример; спросить, который час, — значит дать понять, что пора уходить, и т. д. Вместе с тем не всякая речь требует подобной интерпретации. Потребности
[39]
в ней связаны с контекстом, литературным жанром, своего рода контрактом между писателем и читателем. Так, сверхъестественное нуждается в интерпретации в рамках реалистического повествования, но не в сказке.
Текстуальные признаки символа делятся на синтагматические (сравнение внутри современного контекста) и парадигматические (сравнение с коллективной памятью). Синтагматические признаки характеризуются нехватками (противоречиями) и излишествами (повторами, тавтологией). Так, в «Пелеасе и Мелисанде» Метерлинка повторы и неопределенности речи Мелисанды символизируют более глубокий смысл ее слов, будящий воображение читателя. Парадигматические признаки ориентированы на «культурное правдоподобие» — совокупность норм и ценностей, уместных в данном обществе в определенный исторический момент его развития. Ассоциации у читателя здесь возникают автоматически. Так, слова Л. Н. Толстого «Хаджи-Мурат этот был знаменитый своими подвигами наиб Шамиля, не выезжавший иначе как с своим значком в сопровождении десятков мюридов, джигитировавших вокруг него. Теперь, закутанный в башлык и бурку, из-под которой торчала винтовка, он ехал с одним мюридом, стараясь быть как можно меньше замеченным, осторожно вглядываясь своими быстрыми черными глазами в лица попадавшихся ему по дороге жителей» непроизвольно ассоциируются с чувством опасности и желанием избежать ее, куст репея-«татарина» воспринимается как аллегорический образ героя.
Характерной чертой средневекового символизма является то, что мир в целом есть символ Бога, сама философская доктрина томизма требует интерпретировать его как книгу. В аналогичных процедурах нуждается и эстетика платонизма, где видимые феномены являются воплощением нематериальных идей. Механизм психоаналитических интерпретаций также не требует специальных толчков извне. Вместе с тем автоматизм ассоциаций не означает отсутствия мотивации. Немотивированная интерпретация чревата психопатологией, интерпретационным бредом, формой паранойи.
[40]
Переходя к исследованию
второго уровня символизации —
смыслового, Тодоров сосредоточивает внимание на иерархии смыслов, выражающихся в буквальной, двусмысленной и прозрачной речи. Ни на что не намекающая буквальная речь встречается, по его мнению, крайне редко. За буквальность против метафоричности в свое время программно выступил новый роман. Один из его создателей, А. Роб-Грийе, подчеркивал, что мир незначим и не абсурден, он просто существует. Вместо психологических, социальных, функциональных значений в литературе следовало бы построить более прочный мир, где вещи и жесты заявляли бы о себе прежде всего собственным присутствием. По мнению Тодорова, в этой посылке нового романа уже была заключена особая символика, его чтение предполагалось как литературное, а не буквальное. Впрочем, буквальной в строгом смысле он считает не речь, лишенную двойного смысла, но ту, где второй смысл подчинен первому. Однако и здесь смысл с заднего плана может переместиться в центр, фраза всегда содержит какие-либо допущения и предположения.
Характерным признаком двусмысленной речи является одноплановость многих смыслов. Различаются семантическая двусмысленность, основанная на полисемии, и прагматическая, исходящая из аксиологического плюрализма высказывания. Двусмысленность не символична, так как все соединяющиеся в ней смыслы — прямые. Вместе с тем она может обрести символический эффект в зависимости от того, какой из смыслов воспринимается собеседником. На этом строятся многие анекдоты. Так, двое встречаются у бани. Первый спрашивает: «Ты уже взял ванну?» Ответ: «А разве там была только одна?» Соль, заключающаяся в этой реплике, связана с основным значением слова «взял» в смысле «унес». Такая интерпретация свидетельствует не только о том, что отвечающий не любит мыться, но и о его воровских наклонностях, установке не стяжательство.
Прозрачная речь аллегорична. Она характерна для басни, эвфемизмов, где буквальный смысл не имеет никакого значения. Гранича с «мертвыми метафорами», прозрачная речь колеблется между символизмом и полисемией.
[41]
Третий уровень символизации —
контекстуальный — связан с направленностью обращения. Его составляют высказанное и высказывание, ирония, интертекстуальность, экстра- и интратекстуальность, парадигматический и синтагматический контексты.
Высказанное является содержанием, объектом обращения, высказывание — его субъектом. Связи между ними могут быть сознательными и бессознательными, вольными и невольными. Так, рассказ Г. Джеймса «Трудный возраст» содержит все эти формы. Ванденбранк утверждает, что миссис Брук скрывает возраст своей дочери. Лонгдон понимает, что речь идет о сокрытии ее собственного возраста. Но возмущает его не это, а то, что Ванденбранк позволил себе злословить об общих знакомых. Поэтому следует реакция: «Вы вульгарны».
Ирония строится на замене смысла противоположным. Когда льет дождь, восклицание «Прекрасная погодка!» означает «Погода ужасная». В основе иронии нередко лежат псевдоцитаты. Так, А. Франс в «Острове пингвинов» цитирует пингвинов и марсуинов, утверждающих, что именно у них первая армия в мире. Смысл этого псевдоцитирования в том, что первенством не обладают ни те, ни другие.
В основе интертекстуальности лежат ассоциации с другими текстами. Они могут быть количественными («Дон Кихот» символизирует все рыцарские романы, «Госпожа Бовари» — романтизм) и качественными (пародия осуждает другой текст, ода имитирует или стилизует его). Экстратекстуальность выводит литературу на уровень универсальных проблем (Фауст символизирует судьбу человечества, Дон Жуан — любовь). Интратекстуальность означает, что узел интриги заключен в характере персонажей.
Парадигматический и синтагматический контексты раскрывают природу косвенного смысла, способного накладываться на любой текст, как это происходит в религиозных и психоаналитических интерпретациях, при эзотерическом чтении в алхимии, астрологии.
Проведенный анализ структуры символа приводит Тодорова к выводу о том, что потребность в его интерпрета-[42]
ции связана с семантическими аномалиями, несовместимостью слов внутри фразы.
В отличие от аллегорий символы в романтизме, символизме, сюрреализме неисчерпаемы. «Химеры» Нерваля можно постичь лишь на основе знания культуры прошлого, в «Озарениях» Рембо понятны фразы, но не их связь. Творчество Малларме построено на иллюзиях, Метерлинк исходит из взаимопонимания писателя и читателей, однако в следующую эпоху связь эта может порваться. Параболы Кафки основаны на множественности религиозных и социальных интерпретаций.
Н.Б.Маньковская, ЭСТЕТИКА ПОСТМОДЕРНИЗМА
http://www.belpaese2000.narod.ru/Teca/N ... c513143639
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
про май я помню, поэтому и ссылочку подогнала, на всякий любопытный случай 
)
Тонкий прием, на мой взгляд, первой это отметила Ксения в том же Шоссе, после того моего поста.
хотя насчет иронии вы опять правы: 
иначе и не получится воспринимать совершенно ясный смысл изображенного на картине и того диалога, который происходит в это время между ними, да и того, как они там при этом выглядят 
- если бы и правда этого хотела, то не стояла и не ждала бы уже одетая его повиливания хвостом с подлизыванием еще в своей каморке, ожидая, когда он пойдет к ней прощения просить за дневное безобразие с Анастасией. Там она ему с подобающим такому возмутительному поведению с его стороны видом сказала, куда и с кем идет вечером, чтобы знал, где искать, когда совсем совестно станет и гордо вылетела за дверь. Образцово-показательная сцена того, как надо ставить на место проштрафившегося возлюбленного. 
Она и так поступала, как пела: "Я с тобой упаду в пропасть.." - отчет была готова для него снова подделать, даже вопреки уже самой себе; с заговором против Киры согласилась, тоже вопреки себе, покрывала его обман с акционерами, 
через НМ давала все кредиты для ЗЛ.... Она и так для него была готова на все, и делала для него то, о чем он просил. Что он еще мог от нее запросить? 
Вся честь ее авторства принадлежит автору цитируемой мной в том спойлере книги 
- так это же просто замечательно, по-моему, поскольку делает такой просмотр увлекательным занятием, где можно задействовать не только чувства-эмоции-переживания, но и разум-память-интуицию-подсознание, а когда еще предоставится такой шанс и такое великолепное поле в 140 часов 
это сделать для своего же удовольствия?