НРКмания

понятие постмодернистской текстологии, артикулирующее феномен взаимодействия текста с семиотической культурной средой в качестве интериоризации внешнего. Термин ‘И.’ был введен Кристевой (в 1967) на основе анализа концепции ‘полифонического романа’ М.М.Бахтина, зафиксировавшего феномен диалога текста с текстами (и жанрами), предшествующими и параллельными ему во времени.
В целом, концепция И. восходит к фундаментальной идее неклассической философии об активной роли социокультурной среды в процессе смыслопонимания и смыслопорождения. Так, у Гадамера, ‘все сказанное обладает истиной не просто в себе самой, но указывает на уже и еще не сказанное... И только когда несказанное совмещается со сказанным, все высказывание становится понятным’.
В настоящее время понятие И. является общеупотребительным для текстологической теории постмодернизма, дополняясь близкими по значению и уточняющими терминами (наример, понятие ‘прививки’ у Дерриды). В постмодернистской системе отсчета взаимодействие текста со знаковым фоном выступает в качестве фундаментального условия смыслообразования: ‘всякое слово (текст) есть... пересечение других слов (текстов)’, ‘диалог различных видов письма — письма самого писателя, письма получателя (или персонажа) и, наконец, письма, образованного нынешним или предшествующим культурным контекстом’ (Кристева).
По оценке Р.Барта, ‘основу текста составляет... его выход в другие тексты, другие коды, другие знаки’, и, собственно, текст — как в процессе письма, так и в процессе чтения — ‘есть воплощение множества других текстов, бесконечных или, точнее, утраченных (утративших следы собственного происхождения) кодов’.
Таким образом, ‘каждый текст является интертекстом; другие тексты присутствуют в нем на различных уровнях в более или менее узнаваемых формах: тексты предшествующей культуры и тексты окружающей культуры. Каждый текст представляет собою новую ткань, сотканную из старых цитат. Обрывки старых культурных кодов, формул, ритмических структур, фрагменты социальных идиом и т.д. — все они поглощены текстом и перемешаны в нем, поскольку всегда до текста и вокруг него существует язык’ (Р.Барт). Смысл возникает именно и только как результат связывания между собой этих семантических векторов, выводящих в широкий культурный контекст, выступающий по отношению к любому тексту как внешняя семиотическая среда.
Это дает основание для оценки постмодернистского стиля мышления как ‘цитатного мышления’, а постмодернистских текстов — как ‘цитатной литературы’ (Б.Морриссетт). Феномен цитирования становится основополагающим для постмодернистской трактовки текстуальности. Речь идет, однако, не о непосредственном соединении в общем контексте сколов предшествующих текстов. — Такое явление уже встречалось в античной культуре в виде ‘лоскутной поэзии’ позднего Рима (центоны Авсония; поэма Геты ‘Медея’, составленная из отрывков Вергилия, и т.п.). Однако само понятие центона (лат. cento — лоскутные одеяло или одежда) предполагает построение текста как мозаики из рядоположенных цитат с достигаемым системным эффектом, причем каждая из цитат представлена своей непосредственной денотативной семантикой; коннотативные оттенки значения, связанные с автохтонным для цитаты контекстом, как правило, уходят в тень.
Базовым понятием постмодернистской концепции И. выступает понятие палимпсеста, переосмысленное Ж.Женеттом в расширительном плане: текст, понятый как палимпсест, интерпретируется как пишущийся поверх иных текстов, неизбежно проступающих сквозь его семантику. Письмо принципиально невозможно вне наслаивающихся интертекстуальных семантик, — понятие ‘чистого листа’ теряет свой смысл. Реально носитель культуры всегда ‘имеет дело с неразборчивыми, полустертыми, много раз переписанными пергаментами’ (Фуко). Текст в принципе не может быть автохтонным: наличие заимствований и влияний — это то, чей статус по отношению к любому тексту Деррида определяет как ‘всегда уже’. Таким образом, ‘требуется, чтобы отдельные слова-единицы не звучали подобно словесным обрывкам, но наглядно представляли логику и специфические возможности того или иного используемого языка. Только тогда выполняется постмодернистский критерий многоязычия’ (В.Вельш). — Внутри текста осуществляется своего рода коннотация, которая ‘представляет собой связь, соотнесенность, метку, способную отсылать к иным — предшествующим, последующим или вовсе ... внеположным контекстам, к другим местам того же самого (или другого) текста’ (Р.Барт).
Специфицируя механизм ‘межтекстовых отношений’, Эко вводит понятие ‘интертекстуального диалога’, который определяется как ‘феномен, при котором в данном тексте эхом отзываются предшествующие тексты’. Р.Барт определяет текст как ‘эхокамеру’, создающую стереофонию из внешних отзвуков.
Важнейшим моментом подобного синтетизма является имманентная интериоризация текстом внешнего. По формулировке Деррида, в той мере, ‘в какой уже имеет место текст’, имеет место и ‘сетка текстуальных отсылок к другим текстам’, т.е. смысл ‘всегда уже выносит себя вовне себя’. Несмотря на расхожую фразу о том, что символом культуры постмодерна становятся кавычки, постмодернизм основан на презумпции отказа от жестко фиксированных границ между имманентным (внутренним) и заимствованным (внешним). В отличие от предшествующей традиции, постмодерн ориентирован на подразумевающиеся (графически не заданные) кавычки: ‘текст... образуется из анонимных, неуловимых и вместе с тем уже читанных цитат — из цитат без кавычек’ (Р.Барт). Само их узнавание — процедура, требующая определенной культурной компетенции: цитата ‘будет понята лишь в том случае, если зритель догадывается о существовании кое-где кавычек. Отсутствующие в типографском смысле кавычки могут быть обнаружены лишь благодаря ‘внетекстовому знанию’ (Эко).
Постмодернистская литература, в связи с этим, оценивается Джеймисоном как ‘паралитература’, в рамках которой ‘материал более не цитируется... но вводится в саму... субстанцию текста’. Текст, собственно, и представляет собой игру смысла, осуществляющуюся посредством игры цитатами и игры цитат: ‘цитаты... заигрывают с интертекстуальностью’ (Эко). Подобный текст с подвижной игровой (‘карнавальной’) структурой ‘реализуется внутри языка. Именно с этого момента... встает проблема интертекстуальности’ (Кристева). Цитата, таким образом, не выступает в качестве инородного по отношению к якобы наличному материковому тексту включения, но, напротив, исходно инородный текст (‘внешнее’) становится имманентным компонентом (‘внутренним’) данного текста. Интериоризируя внешнее, текст, собственно, и представляет собой не что иное, как результат этой интериоризации: Р.Барт в данном контексте сравнивает его с ‘королевским бифштексом’ Людовика XVIII, известного в качестве тонкого гурмана (способ приготовления этого блюда предполагал его пропитку соком других таких же бифштексов): текст вбирает ‘в себя сок всех предшествующих, пропущенный... сквозь фильтр из того же самого вещества, которое нужно профильтровать; чтобы фильтрующее было фильтруемым, так же, как означающее является и означаемым’. Применительно к палимпсесту, собственно, невозможно отделить внешнее от внутреннего, разграничить привнесенные семантические блики и автохтонный материковый смысл, поскольку последний именно и только из них и состоит.
Исходя из этого, текст не может рассматриваться иначе, нежели в качестве включенного в перманентный процесс смыслообмена с широкой культурной средой, и именно в этом обмене реализует себя ‘безличная продуктивность’ текста (Кристева). В данной системе отсчета само ‘понятие текста, продуманное во всех его импликациях, несовместимо с однозначным понятием выражения’ (Деррида). Постмодернистское прочтение текста ‘сплошь соткано из цитат, отсылок, отзвуков; все это языки культуры... старые и новые, которые проходят сквозь текст и создают мощную стереофонию’, игра цитат фактически является игрой культурных ‘языков’, в которой ‘ни один язык не имеет преимущества перед другим’ (Р.Барт). — Текстовое значение в этой системе отсчета в принципе не может быть воспринято и оценено как линейное: методология текстового анализа Р.Барта эксплицитно ‘требует, чтобы мы представляли себе текст как... переплетение разных голосов, многочисленных кодов, одновременно перепутанных и незавершенных.
Повествование — это не плоскость, не таблица; повествование — это объем’. В целом, с точки зрения постмодернизма, текст существует лишь в силу межтекстовых отношений, в силу И., и в этом отношении И. выступает как ‘необходимое предварительное условие для любого текста’ (Р.Барт). — В рамках постмодернизма сама идея текстуальности мыслится как неотделимая от И. и основанная на ней, — текст, собственно, и есть не что иное, как ‘ансамбль суперпозиций других текстов’ (М.Риффатер).
Понятый таким образом текст фактически обретает прошлое, ‘приобретает память’ (Лотман), однако постмодернизм отвергает понимание И. сугубо в плане генетического возведения текста к его так называемым источникам. Во-первых, по оценке Р.Барта, ‘в явление, которое принято называть интертекстуальностью, следует включить тексты, возникающие позже произведения: источники текста существуют не только до текста, но и после него’. Собственно, в постмодернистской системе отсчета корректно говорить не о процессе смыслообмена текста с культурной средой, но о процессуальности конституирования смысла как его движения в культурной среде — сквозь тексты, каждый из которых представляет собой конкретную семантическую конфигурацию многих смысловых потоков, но ни один не может рассматриваться в качестве источника (детерминанты) другого, ибо ни один из них не существует до и помимо этой всеохватной интертекстуальной игры, вне которой нет и не может быть конституировано текста как такового: ‘нет текста, кроме интертекста’ (Ш.Гривель).
Во-вторых (и это главное), феномен И. значим для постмодернизма в плане не столько генетического, сколько функционального своего аспекта, — ‘интертекстуальность не следует понимать так, что у текста есть какое-то происхождение; всякие поиски ‘источников’ и ‘влияний’ соответствуют мифу о филиации произведений’ (Р.Барт). Под цитатой понимается заимствование не только (и не столько) непосредственно текстового фрагмента, но главным образом функционально-стилистического кода, репрезентирующего стоящий за ним образ мышления либо традицию: как отмечает Деррида, осуществляемая текстовая деконструкция ‘должна искать новые способы исследования тех кодов, которые были восприняты’.
В постмодернистской парадигме под цитатой понимается не только вкрапление текстов друг в друга, но и потоки кодов, жанровые связи, тонкие парафразы, ассоциативные отсылки, едва уловимые аллюзии и мн.др. Согласно предложенной Ж.Женеттом классификации типов взаимодействия текстов, могут быть выделены: 1) собственно И. как соприсутствие в одном тексте двух и более различных текстов (цитата, плагиат, аллюзия и др.); 2) паратекстуальность как отношение текста к своей части (эпиграфу, заглавию, вставкой новелле); 3) метатекстуальность как соотношение текста со своими предтекстами; 4) гипертекстуальность как пародийное соотношение текста с профанируемыми им иными текстами; 5) архитекстуальность как жанровые связи текстов. Именно в процессуальности соприкосновения с интертекстом для современной культуры открывается возможность реактуализации в культурном восприятии смыслов, чья ценность была девальвирована, а исходные коннотации — утрачены, т.е. ‘переоткрытие утраченных значений’ (М.Готдинер).
Для субъекта восприятия текста это предполагает обязательную и исчерпывающую подключенность к мировой культуре, знакомство с различными (как в предметном, так и в этно-национальном смысле) традициями, что должно обеспечить читателю так называемую ‘интертекстуальную компетенцию’, позволяющую ему узнавать цитаты не только в смысле формальной констатации их наличия, но и в смысле содержательной их идентификации.
Для формирования ассоциаций, без которых тот или иной текст не может быть означен, может понадобиться актуализация любого (самого неожиданного) набора культурных кодов: ‘мы имеем дело с текстами, которые включают в себя цитаты из других текстов, и знание о предшествующих текстах является необходимым условием для восприятия нового текста’, т.е. потенциальный читатель должен быть носителем своего рода ‘интертекстуальной энциклопедии’ (Эко).
В этом контексте постмодернизм вырабатывает ряд близких по смыслу понятий, фиксирующих указанные требования к читателю: ‘образцовый читатель’ Эко, ‘аристократический читатель’ Р.Барта, ‘архичитатель’ М.Риффатера, ‘воображаемый читатель’ Э.Вулфа и т.п. В связи с этим, в системе отсчета читателя И. определяется как ‘взаимозависимость между порождением или рецепцией одного данного текста и знанием участником других текстов’ (Р-А.Багранд, И.Дресслер). Собственно ‘интертекстуальная энциклопедия’ читателя и является, в конечном счете, тем аттрактором, к которому тяготеет интерпретация текста как процедура смыслообразования. Именно в ориентации на читателя (т.е. в ‘предназначении’ текста), а не в его отнесенности к определенному автору (‘происхождении’) и реализуется возникновение смысла: по Р.Барту, интертекстуальная ‘множественность фокусируется в определенной точке, которой является не автор, как утверждали до сих пор, а читатель.
Читатель — это то пространство, где запечатляются все до единой цитаты, из которых слагается письмо; текст обретает единство не в происхождении, а в предназначении... Читатель — ...некто, сводящий воедино все те штрихи, что образуют... текст’. Однако ни одному, даже самому ‘образцовому’, читателю уловить все смыслы текста ‘было бы невозможно, поскольку текст бесконечно открыт в бесконечность’ (Р.Барт). Внетекстовые аналитики постмодернизма демонстрируют столь же сильно выраженную презумпцию понимания отношения к внешнему в качестве интериоризации, — одним из наиболее ярких примеров этого ряда может служить концепция складки, предполагающая трактовку внутреннего как возникающего в процессе складывания внешнего (см. СКЛАДКА, СКЛАДЫВАНИЕ).http://dic.academic.ru/dic.nsf/history_ ... 0%A2%D0%AC