|
7/21
Зачем он приехал сюда? Что он надеялся здесь найти? К чему бежал со всех ног? Чего хотел?
Любви? Но ему не нужна её любовь, он вообще не понимает, что подразумевается под этим словом. Одиночество, страсть, желание покорять или быть покорённым, страх остаться одному, быть никому не нужным… Чушь. Он жил многие годы без всего этого, а значит, и любовь была ему не нужна. Тогда, значит…
Её тело? Но что необычного в её теле, что есть в нём такого, чего он не мог бы найти у других? У неё такие же глаза, такие же руки, ноги, грудь, как у тысяч других, слабых и сильных, красивых и не очень, обыкновенных, ярких, простых, притягательных…
У Риты красивое тело. У неё чистая кожа, длинные ноги, пышные волосы. Ещё вчера он обладал всем этим и мог бы обладать всегда, если бы захотел. Но он… не хотел.
Он вообще ничего не хотел. Ему вообще ничего не было надо – кроме одного. Временами ему казалось, что он сходит с ума. Он представлял себе унылый больничный кабинет с голыми стенами, скучающего врача за столом, задающего ему дурацкие и ничего не значащие вопросы. Задумчиво теребя свою жиденькую бородёнку, врач спрашивает его: «А может быть, вы просто любите её?» - а он, собирая по крупицам жалкие остатки своего долгие годы лелеемого мужества, отвечает: «Нет, что вы, доктор, это временное помутнение…»…
Сколько раз за всё это время он вызывал в памяти её образ – не этот, теперешний, который свёл его с ума, а тот, далёкий и почти забытый, родивший столько словесных шедевров остроумия, беспрестанно вызывавший желание невинно глумиться и беззлобно издеваться над ней. Но, как он ни старался, все попытки возродить былые ощущения терпели поражение, как терпел поражение он сам. В нынешних чувствах его не было ничего невинного, и тем не менее, с каким-то отстранённым удивлением, как будто это не касалось его, обнаружил он, вспоминая её прежний облик, что это была она – она, та самая, к которой так влекло его теперь. Она осталась такой же. Изменился он сам.
А он не хотел меняться. Он не хотел терпеть поражение. Он хотел быть победителем, всегда и во всём влиять на ситуацию, а если не мог этого сделать – просто посмеяться и отойти в сторону. Но сейчас он не мог смеяться, а как только пытался забыть и отойти в сторону – невидимая нить, однажды тёплым южным вечером связавшая его с ней, натягивалась до предела, рвала кожу и с силой тянула его обратно, причиняя ещё бОльшую боль.
И он знал уже в глубине души, что это надолго, что ему недостаточно будет просто овладеть ею. Сначала ему казалось, что в этом смысл – одержать победу, потрафить самолюбию, насладиться сполна и окончательно – и забыть обо всём, освободившись и успокоившись. Потом, лишь в возбуждении, почти в бреду, владевшим им при виде неё и при мыслях о ней, он мог неосознанно допустить какие-то намёки на долговечное обладание ею. Но вот как-то утром, когда он уже выписался из больницы и собирался покинуть свою палату, ему попался на глаза тот маленький стульчик, на котором она сидела, навещая его, - и всё вспыхнуло с новой силой, и внезапно ярко осветило ему правду – то, чего он хотел на самом деле.
И он испугался ещё больше, и снова показалось ему, что он сходит с ума. И сознание того, что это именно он, а не кто-то другой, которому можно посочувствовать и над которым можно посмеяться, что это именно его, единственная, уже подошедшая к определённой отметке жизнь, что происходит всё не во сне, не понарошку, а в самой что ни на есть действительности и с ним самим, - сознание это рождало в нём безотчётное, паническое желание скрыться, спастись бегством, уберечься от неминуемого.
Но снова натягивалась нить, больше напоминавшая стальной канат, и, выворачивая от сопротивления наизнанку, тянула и прибивала к одному. Всегда к одной и той же цели.
А цель ничего не знала обо всём этом. Она не видела нитей, не чувствовала натяжения, она была холодной и недвижимой – и всё-таки ускользала от него. Ей было наплевать на голые кабинеты, бездарных врачей и на него самого – и тем не менее своей отстранённостью и равнодушием она дразнила и привлекала его ещё больше, чем если бы была равноправным соперником и партнёром в этой странной и безжалостной игре. И у него была одна надежда – быть может, узнав о правилах этой игры и приняв или не приняв их, она утратит свою дразнящую привлекательность, состоящую в этом случае именно в неведении.
И он перестал сопротивляться, перестал перетягивать канаты и бороться с центробежными силами. Напротив, он полностью вверил себя им, расслабленно и спокойно демонстрируя свою видимую покорность. Ещё посмотрим, кто кого, холодно думал он, заглушая двигатель машины на стоянке около «Зималетто». Не может быть, чтобы победа обернулась поражением. Всё будет так, как казалось ему тогда, когда всё это только начиналось. Его не может затянуть ещё больше, эта воронка должна иметь дно, как всё в этой жизни имеет свой конец и завершение. Надо просто как можно быстрее лишить её этой манящей таинственности, сбросить наконец покровы, дающие пищу разыгравшемся воображению.
Надо? Просто? Но это непросто, непросто! – кричало в нём что-то, заставив наконец пойти дальше и осознать всё без глупой, ничем не подкреплённой уверенности в успешном исходе дела. Ты уже чуть не отдал богу душу и пытаешься повторить всё это снова, говорил он себе. Жданов не успокоится, пока не успокоит тебя. А она… она может просто даже не взглянуть в твою сторону.
При этой мысли обычно кровь отливала от лица и на лбу выступали холодные капли пота. В глазах появлялся стальной блеск, и они становились похожими на две серые колючие льдинки, а руки инстинктивно сжимались в кулаки, каким-то непостижимым образом подтверждая связь между физиологией и психосостоянием, сообщая мозгу уверенность в победе и запрет на сомнения.
Победа… Окончательная, фактическая, сулящая полное удовлетворение – и свободу. Теперь уже свобода грозит стать смыслом и целью. Вот только если бы она так же притягивала его, несмотря на сопротивление… Но свобода ведь отталкивает, прогоняет от себя: уходи, ты уже не мой, твоё время прошло… на твоё место придут другие – юные, сильные, насмешливые, не признающие дрожащих рук и других целей…
И что уготовано ему? Влиться в армию томящихся, страдающих, вечно ждущих звонка и вечно звонящих куда-то, прерывающимся голосом шепчущих по ночам всякий вздор и с замиранием сердца ожидающих ответного вздора? А потом, быть может, он пойдёт ещё дальше, как идут почти все они, и захочет надеть костюм с бабочкой, чтобы в один прекрасный день перед толстой старой тёткой по другую сторону стола ему надели на палец жёлтую сомнительную побрякушку? И всё это только для того, чтобы унять все желания сердца и бросить себя в жерло тёмного и призрачного вулкана, который по одному только вечному навязчивому стремлению давать всему названия именуется любовью?
Нет, Малиновский Роман Дмитриевич, 1972 года рождения, это не про тебя. Ты никогда не был таким, ты смеялся над ними. Правда, они в своём бессилии тоже иногда смеялись над тобой, но ты-то всегда знал, что прав ты, а не они. И что им ещё оставалось делать? Что остаётся делать ягнятам, когда их ведут на заклание? Они были больны, но твоя кровь была чиста и здорова. И если однажды, в один ничем не примечательный, благоухающий хвойным ароматом вечер в твою кровь ворвалось что-то тёмное, загадочное, внезапно окрасившее и загустившее её, это ещё не значит, что она не может очиститься снова, и теперь, когда ты вооружён этим знанием, ты не допустишь второго заражения.
Вот только бы она вышла побыстрее… вот только бы опять увидеть её.
***
Она ни на минуту не переставала думать об Андрее. Всё случившееся за сегодняшний день, разговор с Зорькиным, неожиданно открывший для неё неприятную, но не подлежащую сомнению правду, необходимость подтолкнуть собственные решения, возникшая по независящим от неё обстоятельствам, - всё это наполнило её им, несмотря на груз ответственности и тяжёлых проблем, внезапно свалившийся на её плечи. И, как ни странно, то, что она постоянно думала о нём, поддержало её и придало ей силы. Она смотрела на всё как бы со стороны – отдавала распоряжения, выслушивала людей, куда-то ходила, кому-то звонила, но какая-то часть внутри неё оставалась холодной для всего этого, будучи отданной только ему, ему одному. И, так как она чувствовала позитивную силу своих мыслей о нём, она, тревожащаяся и сомневающаяся поначалу в успехе разговора с ним, всё больше убеждала себя в этом успехе, несмотря на то, что шло время, а в трубке при звонке к нему раздавались лишь длинные гудки.
И даже то, что перед разговором с Павлом Олеговичем она была вынуждена пережить несколько тяжёлых минут, потому что на звонок ответил не он, а Маргарита, не особенно расстроило её. Она давно выработала иммунитет против свекрови, никогда не возражая ей и даже по возможности вслух соглашаясь, а в крайних случаях просто молчала, что, впрочем, раздражало Маргариту не меньше, чем если бы она осмелилась открыто спорить с ней. Но и Маргарита знала, когда нужно притормозить, и уж совсем никогда не выражала громкого недовольства, если звонок Кати был напрямую связан с делами.
Реакция Павла Олеговича беспокоила Катю куда больше. У него были определённые проблемы со здоровьем, но даже если бы их не было вовсе, это не делало бы внезапное испытание менее серьёзным. Но она, как всегда, недооценила его. Она не уставала удивляться этому тихому, спокойному, но будто из стали созданному человеку. Он сказал ей, что сам свяжется с Воропаевыми, и пообещал приехать в больницу, куда увезли пострадавшую девушку, к назначенному времени. Они сочли нужным сделать это: помимо необходимости поговорить с родственниками девушки, Катю не отпускала вполне объяснимая тревога – ей казалось, что, пока она сама будет рядом с Олей, с ней ничего не сможет больше случиться. Оля пришла в сознание, но состояние её оставалось тяжёлым.
Предварительный осмотр места происшествия был закончен, составление официального акта было отложено на завтрашнее утро, как и окончательное утверждение состава комиссии. После этого начнёт производиться экспертиза неисправностей оборудования, послуживших причиной несчастного случая. И снова Кате пришлось пережить неприятные минуты – теперь уже благодаря чиновнику из трудовой инспекции, посчитавшему своим долгом прочитать ей поучительную лекцию по технике безопасности на предприятии. Сперва он очень недоверчиво оглядывал её, всё никак не мог найти в себе силы поверить в то, что эта нежная и хрупкая молодая женщина может быть президентом такой огромной махины, как «Зималетто». Но Катя привыкла к такой реакции со стороны незнакомых людей и знала, что спустя некоторое время от их сомнений не остаётся и следа. Так произошло и на этот раз.
Когда инспектор и юрист покинули её кабинет, попрощавшись с ней до завтра, она многозначительно посмотрела на Колю, давая понять ему, что хочет остаться одна. Понявший уже к этому времени, что допустил утром непростительную оплошность, и поэтому притихший Зорькин сказал ей, что будет ждать у себя в кабинете, и вышел, закрыв за собой дверь.
Она поспешно нажала пару кнопок на телефоне, прислушалась. Телефон по-прежнему молчал, выдавая длинные гудки. Тогда она решилась позвонить консьержке в их доме и попросила её подняться в квартиру и передать Андрею, что она ждёт его звонка, но консьержка вернулась ни с чем: дверь никто не открывал.
Возможно, он не вернулся ещё из командировки, возможно, его нет в Москве. Времени до самолёта остаётся всё меньше, и, видимо, Коле всё-таки придётся лететь в Лондон, если английские партнёры вообще ещё захотят иметь с ними дело…
Но внезапно в трубке раздался щелчок, и она услышала глухой, какой-то надтреснутый, словно доносящийся издалека, голос Андрея. Почувствовав, как сердце взлетело к горлу и тут же оборвалось вниз, она отозвалась, но в ответ услышала какие-то странные монотонные звуки и с ужасом осознала, что он пытается петь.
- Ооо… Катя-Катерина, маков цвет… Без тебя мне, Катя, жизни нет… - Хриплое пение закончилось так же внезапно, как и началось. – Зачем звоним? – коротко и зло спросил он.
- Андрей, ты в Москве? – тихо спросила она, в глубине души уже чувствуя, что он пьян и что всё пропало.
- Так точно, ещё с ночи, - растягивая слова, сказал он. – А что тако-о-ое? Ты волну-у-уешься, любимая?
Последнее слово было произнесено с такой издёвкой, что её всю передёрнуло.
- Ты не отвечал всё утро, и дверь никто не открывает, - стараясь говорить спокойно, сказала она.
- А, это! – небрежно отозвался он. – Так кому же открывать, если никого нет? Привидения двери открывать не умеют…
При этих словах где-то вдалеке раздался женский смех, она могла поклясться, что слышала его. Но он молчал и не смеялся, и она всё же попыталась продолжить разговор.
- Андрей, у нас ЧП. Несчастный случай в ткацком цеху, и я не могу лететь в Лондон. - Он всё молчал, и она вынуждена была закончить: - Ты должен полететь в Лондон вместо меня.
И вот тут она услышала его смех – жуткий, металлический, язвительный. Она знала этот его смех и знала, что ничего хорошего он не предвещает.
- Что ещё расскажешь? – наконец перестав смеяться, спросил он. – Только обязательно такое же страшное и мелодр… ме-ло-дра-ма-тическое…
- Андрей! – с отчаянием воскликнула она. – Это правда! На девушку, работающую в цеху, упала бобина с нитками, она в больнице, мы создаём комиссию! Ты должен мне помочь!
- Никому я ничего не должен… Катюнь! Ты выбрала неудачное время для своих экс-пе-ри-ментов! – Голос его звучал совсем не злобно и даже как-то весело. Она словно воочию увидела, как он покачивается сейчас с трубкой у уха посередине чьей-то чужой комнаты. – У меня сегодня – законный команди-ро-вочный день, можешь ты хоть сегодня оставить меня в покое?..
Она почувствовала своё бессилие. Ей не удастся убедить его, всё безнадёжно, всё бесполезно.
- Ну, раз у тебя всё так хорошо…
- У меня всё хорошо, Катюнь! – вдруг вскричал он, словно зацепившись за эту её фразу. – Да-да, у меня всё хорошо! Нам с тобой вообще хорошо, правда?.. Во-о-от, и я говорю… Так что оставь все свои идеи для кого-нибудь другого… я уверен, найдётся какой-нибудь другой…
В глазах у неё потемнело.
- Всё, до свидания, Андрей, - быстро сказала она. – Мне очень жаль. Тебе завтра будет жаль тоже.
- Это тебе-то жаль?.. Не-е-ет, это ты себя с кем-то перепутала…
Почувствовав, как отчаяние постепенно охватывает её своими щупальцами, она медленно положила телефон на стол. Постояв с минуту неподвижно, снова взяла телефон в руки.
- Коля, Андрей не может лететь… Нет времени объяснять. Попытаемся хоть что-то сделать… Собирайся, пусть Света займётся билетом. Если на этот рейс билетов не будет, пусть закажет на поздний, там ещё два рейса… Зайди за Урядовым, и быстро ко мне. В комиссии будет работать он… Коля, не спорь! – неожиданно громко выкрикнула она. – Начальник отдела продаж будет заниматься продажами!.. Всё, я жду.
Хватая ртом воздух, запрокинув голову, чтобы не дать пролиться выступившим на глазах слёзам, она подошла к окну и с силой рванула ручку, открывая его. Высунулась в окно почти всем телом, и при взгляде вниз у неё закружилась голова…
Около большого чёрного автомобиля, на который она обратила внимание накануне, стоял кто-то и смотрел вверх, на окна. Она вгляделась в маленькую фигурку стоящего человека, тряхнула головой и, подавшись назад, прижалась к стене у окна, прикрыв глаза. Показалось?.. Только этого сейчас не хватало.
Зачем он приехал? Что ещё ему нужно от неё, от них? Мало ему того, что уже случилось, неужели он не понимает?.. Спуститься. Немедленно спуститься и, извинившись, попросить не приезжать больше.
Но сначала… сначала Лондон. О господи, и как она будет объяснять солидному крупному бизнесмену, что вместо неё на встречу приедет финансовый директор компании?..
Она глубоко вздохнула, провела руками по глазам и потянулась к стационарному телефону на столе.
------------------------------------------------------------------------------------
Последний раз редактировалось natally 30 янв 2008, 17:49, всего редактировалось 1 раз.
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Вмешательство Малиновского, ИМХО, послужит тем нарушением равновесия, которое приведёт к той реакции, которая скорее устранит это воздействие (принцип Ле-Шателье) Либо АП его убьёт (изменение температуры), либо Катя его полюбит (изменение давления), либо он полюбит кого-то ещё (изменение направления). В любом случае Малиновскому достанется больше всех. 
Ну-ну.... 
