|
18/32
…Дождь, дождь за окном… Её уже кажется, что он просочился сквозь щели в раме окна, ручейками пролился в комнату, затопил пол и начинает подбираться к стенам. Может быть, добравшись до постели, он зальёт и её лицо, увлажнив сухие до рези глаза, и она сможет наконец сомкнуть веки и отдохнуть… Она очень, очень устала.
Ведь она прошла длинный путь.
На этом пути было много всего.
Обожание, ничего не требующее преклонение, жертвенная готовность быть рядом всегда и помочь в трудную минуту. Почти фантастический шаг навстречу, неверие, осознание, сомнение и – вот она, после второй ночи, проведённой с ним, идёт к подъезду, а он едет за ней на машине, и нет счастливее на свете человека, чем эта девчушка, беззвучно, одними губами признающаяся в любви в лучах света фар…
Потом удар, боль, разочарование. Смех сквозь слёзы, игра на поражение. И - возмездие… И ему, и себе.
Попытка забыть обо всём, попытка подняться и начать новую, не похожую на прежнюю, жизнь. А потом возвращение в ту прежнюю жизнь, которая уже никогда не станет прежней. И он говорит – я люблю, и постоянно пытается вернуть её туда, в прежнюю жизнь, чтобы она вспомнила, каково это – быть прежней. Но она не хочет вспоминать, не хочет второй раз потом смеяться сквозь слёзы.
Но всё же – поверила, всё же – вернулась. Но стала ли прежней? Нет, да это было и не нужно, и невозможно. Стала другой, стала новой – стала его. Без уловок, без условий, без страха и сомнений. По-настоящему. Честно и счастливо.
А потом исподволь вернулись самые первые чувства. Они пришли на помощь автоматически, они жили в ней, казалось, она родилась с этим желанием оберегать и защищать его, но затаились на время за ненадобностью, потому что это он оберегал и защищал её, потому что это он дал ей почувствовать, что она в безопасности. И вдруг снова стал уязвимым, и вдруг снова его сила превратилась в слабость, и она, сама не замечая этого, опять поменялась с ним местами и стала сильной.
Она зашла далеко в своей силе. Она готова была терпеть многое, она готова была простить многое. И если бы тогда, в тот страшный день, он признался ей, что на берегу моря совершил непоправимое, она бы тоже простила его. Потому что была сильной. Потому что хотела помочь ему, несмотря ни на что.
Он называл эту силу жалостью, и потому она признала очень быстро, что сила её была и слабостью. Он был готов встретить самое страшное наказание за то, что мог бы совершить, только бы она не была такой сильной и не жалела его. Но она не могла наказывать его – ни за что. Даже когда он чуть не совершил убийство, она потянулась к нему и отдала ему своё тепло, чтобы успокоить его, чтобы поддержать его.
Но он противился этому. Сознавая сполна всю горечь своего наслаждения, он хотел, чтобы её тяга к нему была свободна от сострадания, он хотел почувствовать её любовь такой, какой она была до этого, хотел снова видеть её слабой и просто любящей. А она уже не могла себе позволить сбросить со своей любви груз ответственности – ведь этот груз всё равно оставался частью её любви, настоящей любви, а не какого-нибудь другого чувства.
Но он не желал верить в это. Это подавляло его, это было для него напоминанием о причинах краха его личности и ещё одним подтверждением этого краха. И он отдалялся от неё всё больше и больше. Разговаривал лишь с собой, прислушивался лишь к себе. В его душе поселились призраки, которым он позволял управлять собой – и ею. И тоже уже не мог поступать иначе, не мог смириться с её помощью, с её участием, потому что считал их лишь жалким суррогатом любви.
Это был тупик. Каждый из них заведомо проигрывал в борьбе с самим собой, победить тогда было просто невозможно. И она, видя тупик для него в целостности своей любви и будучи не в силах разделить её на части, освободила его от неё целиком.
Она знала, что будет с ним, когда шла на это. Знала, что это будет для него подтверждением его мыслей о том, что она больше не любит его. И в том состоянии, в котором он находился, не могла объяснить ему, что всё наоборот, что те сострадание и готовность помочь, которые она чувствовала в начале их знакомства, благодаря годам близости и родства приобрели силу и цвет, делавшие её любовь ещё ярче, ещё объёмнее. Они тихо дремали, поддерживая её чувство, когда он сам был в силе, и вышли на первый план, как только ему понадобилась помощь. Но он не мог тогда понять этого.
Столько всего случилось за это время. Ему всё-таки удалось преодолеть себя, одному или с её помощью – не так важно, и всё же она чувствовала, что не зря отталкивала его от себя, что именно это сыграло решающую роль… В нём произошёл перелом, после которого уже некуда было отступать, после которого уже можно было только идти к той самой желанной и нежеланной одновременно цели.
Ведь она поняла потом, почему таким исполненным спокойного смирения он стал после их встречи в машине. То, что она оттолкнула его, было последним пределом, последней каплей, переполнившей чашу его сопротивления.
И вот - оставался всего лишь шаг. Один или несколько – не имело значения. Всего лишь шаг до понимания, до настоящего воссоединения. Она чувствовала, что после такого испытания в их взаимоотношениях что-то изменится, они станут гармоничными, цельными, неподвластными больше опасным поворотам. Они станут такими, какими неминуемо должны были стать с самого начала, просто понадобилось больше времени, чтобы сделать их такими. И она жила уже в ожидании этих новых отношений, успокоившись, испытывая гордость, не тревожась больше за него.
Но, видимо, вместе с переломом в его сознании по отношению к собственному будущему в нём сломалось что-то и по отношению к ней. Это произошло одновременно, это стало и победой её, и поражением! Тогда, в машине, он решил окончательно, что уважение к себе достигается для него ценой её любви, что она не колеблясь платит эту цену, отвергая его.
Если бы она… если бы она сдалась тогда, уступила, перестала сопротивляться – этот смех за его спиной, который она слышала, разговаривая с ним, пьяным, в этот день, так и остался бы смехом. Просто маленьким напоминанием о случайной попутчице, просто эхом его переживаний, неизбежным осадком в её собственной душе… Ведь она была давно готова к чему-то такому и заранее знала, что он не будет в этом виноват, потому что тот его, прежний, образ предполагал подобные жертвы. И она сама неосознанно готовилась принять эту жертву, не обвиняя его ни в чём.
Да, это осталось бы случайной связью, и они снова были бы вместе. Но тогда всё началось бы сначала. Снова бы стала накапливаться неудовлетворённость, снова он начал бы терять себя рядом с ней. Поговорил бы он с отцом так, как говорил он с ним назавтра? Принял бы решение работать в комиссии, заниматься цехом? Нет, даже если бы поначалу и согласился, то снова его стало бы тяготить то, что она приняла решение за него, и он снова стал бы сопротивляться этому…
Благодаря её поступку он всё же вышел из душевного тупика. Он стал другим, но она потеряла его для себя. А обладательница переливчатого смеха обрела, и это было уже не случайной связью, не порывом ослабленной страданиями души, это было целенаправленным решением выпрямившегося, уверенного в себе человека. Он знал, что пути назад не будет, и осознанно пошёл на это.
Может быть, в тот жаркий день на берегу моря эта девушка заронила в него искру, и искра эта тихо тлела у него внутри. Может быть, он, сам не замечая этого, с этого дня был связан с ней невидимой нитью, которая окрепла, когда он остался один. Может быть, тогда в машине он осознанно сделал последнюю попытку порвать эту нить, загасить эту искру. Может быть, уже тогда перед ним стоял выбор и он говорил себе, что, если она отвергнет его в этот последний раз, сомнений уже не будет и он останется с Аней.
Она отвергла его - и он простился с ней навсегда. А она не поняла этого и продолжала ждать. Она сама, своей рукой, толкнула его к другой – и продолжала надеяться.
Вот почему с такой тихой печалью, с таким нежным сожалением смотрел он на неё в последнее время. Он прощался с нею, а она приняла прощание за надежду. Она ждала, когда сможет сделать к нему шаг или он сможет шагнуть к ней, - а в это время его уже ждала другая. Он сбросил с себя груз сомнений и, не оглядываясь, шёл вперёд, а она думала, что они всё ещё стоят друг напротив друга. Его больше не было вместе с ней, а она продолжала с ним разговаривать.
И зачем она отключила телефон? Зачем второй день сидит без света? От кого она прячется, от кого скрывается? Увидела его в аэропорту, по привычке решила, что он приехал за ней, приехал её уговаривать. За долгие годы его любовь стала для неё аксиомой, она привыкла, что он всегда в размолвках искал её расположения. Она увидела его – и снова убежала. От чего? Ведь впору смеяться над собой – откуда он мог знать, что она узнала о его связи с Аней? И зачем, если бы он даже узнал об этом, ему нужно было бы искать её? Для него всё осталось в прошлом, он больше не раздумывает о том, что могло бы остановить его, потянуть назад…
Она вернулась из Лондона, из очень важной поездки, очень важной для него в том числе. От этих переговоров зависело его будущее, его профессиональный рост, и это интересовало его теперь больше всего на свете. Вот почему он приехал в аэропорт, вот почему хотел встретить её. Вот почему вчера и сегодня утром настойчиво звонил домофон. А она всё продолжала бегать от его тени, прежде искавшей её…
Как холодно, как пусто вокруг. И «Зималетто» - тоже тень для неё теперь. Что её удерживает в «Зималетто»? Ничего… Отдать долг этой компании, Павлу Олеговичу, да и Андрею, выпустив коллекцию и проведя показ, - и уйти. В его новой жизни ничего не должно напоминать ему о ней. А «Зималетто» - это и его новая жизнь тоже.
Что она позволила себе? Скрываясь от несуществующих притязаний любимого человека, скрылась от владельцев компании. Возможно, они искали её. У родителей, наверное, оборван телефон – ведь она не открывает дверь. Павел Олегович, конечно, понимает, что серьёзных поводов для беспокойства нет, он доверяет ей, и всё же не может не беспокоиться. Ведь вся стратегия «Зималетто» в последние месяцы была направлена на этот показ, окончательное решение по которому было принято в Лондоне. И для Павла Олеговича этот показ был последней, завершающей вехой на пути к процветанию «Зималетто». А она лежит, дрожащая, разбитая свалившимся на неё горем, в тёмной квартире и боится звука собственного голоса!
Она включила телефон, прислушалась. Тихим, но уверенным голосом поговорила с Павлом Олегович, успокоила его. Сказала, что всё в порядке, что через неделю англичане ждут её, Андрея и Ларису в Лондоне для подготовки к показу. Павел Олегович пытался сказать ей, что её искал Андрей, она ответила устало: я знаю, и поспешила попрощаться с ним. Потом набрала номер родителей. И мама тоже сказала, что Андрей искал её. Подробно пересказала ей разговор с ним. И мама тоже пыталась разговаривать с тенью, увещевала его… Правильно, он ответил ей, что всё объяснит её родителям, что у неё всё будет хорошо… У неё. Он не сказал – у них, он сказал: «У Кати всё будет хорошо». Всё правильно. Он всё сказал правильно. Для него у неё действительно всё будет хорошо, она не будет тянуть его на дно, когда он только что выплыл.
Едва она снова положила телефон рядом с подушкой, раздался звонок. Почувствовав, как сердце подпрыгнуло и потом резко ухнуло вниз, она взглянула на экран: звонил Рома. Колеблясь, чувствуя, как щёки заливает краска, она ответила на звонок.
- Катя, как ты? – тихо спросил он, но по скрытой тревоге в его голосе она поняла, что он тоже звонит ей не в первый раз.
Преодолев неловкость, она попыталась успокоить и его. Но он, конечно, не поверил ей.
- Ты выходила на улицу? Ты что-нибудь ела? Как ты вообще сидишь там одна всё время?
Он сделал упор на слово «одна», и она поняла, что он пытается выяснить, не виделась ли она с Андреем.
- Рома, говорю тебе: у меня всё в порядке. А есть я не хочу…
- Ну, это ты сейчас говоришь, что не хочешь. А увидишь еду – сразу поймёшь, что проголодалась… Давай поужинаем, терпеть не могу есть один.
- Позвони кому-нибудь…
- Я уже позвонил. Тебе. – Он говорил спокойно, но настойчиво, как будто убеждая ребёнка сделать необходимое. – Катя, я прошу тебя. Ты увидишь – сразу станет легче… Не захочешь долго сидеть – не надо, я сразу же отвезу тебя. – Он помолчал и добавил тихо: - Если ты боишься того, что я сказал тебе вчера, то не беспокойся: я уже забыл об этом и больше словом не обмолвлюсь.
Опять её обезоруживала его откровенность. Она ещё не успела встревожиться, осмыслить свои ощущения – а он уже опережал её, озвучивая их за неё. И смутное чувство опасности, рождённое тем, что она знала о нём, отступало, и становилось вдруг легко и вообще непонятно, чего она могла бояться.
А ведь вчера он сказал ей такое, чего она действительно испугалась. И он знал, что это сначала ошарашит её, но потом, возможно, поможет ей. Она поняла это позже, обдумывая его неожиданное признание, слова, которые он шепнул ей за мгновение до того, как захлопнуть дверь такси, увозившего её. Это не могло быть правдой, он сказал это только для того, чтобы поддержать её. Сказал, и она уехала, а потом…
И она, в который уже раз за два дня, похолодела при мысли, что могло случиться потом. Но тут же её новое знание одёрнуло её. Ничего не было, ничего не могло быть. И она вспомнила, как неожиданно спокойно воспринял Андрей новость о том, что Малиновский навязывает свои услуги «Зималетто», вспомнила, как он рассказывал ей о встрече с ним… Рассказывал, только что вернувшись от…
И она почувствовала, как снова начинают полыхать её щёки. Неужели же ей ещё целый вечер, и ночь, и весь завтрашний выходной придётся провести в этом аду, прежде чем работа сможет отвлечь её? К тому же, несмотря ни на что, тревога не отпускает её, и надо всё-таки узнать, что было после того, как она уехала из аэропорта…
- Хорошо, - сказала она. – А где мы встретимся? Куда мне подъехать?
- Подъехать?.. – Казалось, он поразился этой нелепой мысли. – Не надо никуда подъезжать, просто выйди через пятнадцать минут во двор. Только, Катя… - Он замялся, и ей показалась, что он улыбается.
- Что?
- Я ведь не знаю, где ты живёшь. Скажи адрес.
Помедлив немного, она назвала ему адрес. Закончив разговор, медленно откинула одеяло, встала с дивана и подошла к окну. В этот субботний ненастный вечер двор, освещённый фонарями, был пуст.
Нечего бояться, не от кого бежать. Он сидит сейчас в уютной квартире, а за плотно закрытыми окнами идёт дождь. Но дождь не просачивается в эту квартиру, не заливает её. Он не утонет в этом дожде, как тонет она. Он счастлив и умиротворён. И пусть он больше никогда не нарушит свой покой, и пусть он больше никогда не посмотрит на неё. Андрей… Не её Андрей. И всё же – всегда, всегда её Андрей…
-------------------------------------------------------------------------
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Да, разговор о фауне это что-то. 
Как они смогут быть вместе???Разрыв-то все увеличивается....
