|
8
На следующий день, возвращаясь от поставщика фурнитуры, из-за суетливой бестолковости которого никак не удалось вырваться пораньше, уже в лифте Андрей услышал звонок мобильного.
- Да!
- Андрей, день добрый, Полянский! Можешь сейчас говорить? Дело важное.
- Могу. Я один. Хоть в лифте можно побыть в тишине.
В трубке раздался смех Полянского.
- Ну, в таком случае только порадуюсь, что «Зималетто» - это небоскреб. Андрей, извини, что не предупредил раньше, сам узнал только вчера. Звонил тебе, но телефон был отключен. Выставка тут небольшенькая, оборудование от ведущих фирм. Тебе есть смысл присутствовать. Есть любопытные экземпляры, в том числе из тех, о которых мы с тобой говорили, - Герман, как всегда, был аккуратен и осторожен в формулировках.
- Ну… конечно, я приеду, только придется график перекраивать. Говори, где и во сколько, чтобы успеть до закрытия.
- Выставка в Париже, Андрей… Я вот прилетел только что, ты бы тоже успел, если бы прямо сейчас вылетел…
- Где?!
- Рю де ла Пэ, 11… Недавно отстроенный выставочный центр, специально для таких мероприятий.
- Ты шутишь, Герман? Как я успею? Это же все дела кувырком!
- Ну, я и извинился, чтобы ты не особенно наезжал. Они собирались только запчасти демонстрировать, а в последние минуты все переиграли, смонтировали станки. Ну, так когда от тебя ждать звонка? Долго не думай, сам понимаешь, времени нет.
- Понимаю, но и я ведь не робот… - Андрей кипел. Главная причина - Катя! Он должен ввести ее в курс дел, и вообще!.. Но, как и бывало в таких случаях, он начал медленно остывать. Это была прекрасная возможность, особо не засветившись, получить полную информацию о современном европейском оборудовании. А еще… И, прежде чем он успел сформировать свою мысль, Герман ее озвучил:
- Да, Андрей… Мне неудобно давать тебе советы, но я надеюсь, что ты поймешь правильно и это поможет тебе. Ты говорил - Пал Олегыч против идеи закупки станка «БеллИтали»? Почему бы ему самому, своими глазами, на него не взглянуть? Поговорил бы со знающими людьми, сопоставил… С такой светлой головой, как у него, решение может быть только одно. Попробуй.
- Спасибо, Герман. Если честно, я сам только что об этом подумал. Будь на связи, я перезвоню…
Андрей положил в карман телефон, задумался, вдруг усмехнулся. А Герман не промах, в любой ситуации думает о том, как извлечь максимальную пользу для фирмы, даже Жданова-старшего вспомнил. Ну, на то он и бизнесмен.
Он тут же набрал отцу в Лондон, но тот не отвечал, хоть телефон был активен: длинные гудки. И, когда Андрей направлялся к приемной, быстрыми шагами пересекая холл «Зималетто», раздался звонок. Так что в свой кабинет он входил с телефоном у уха, улыбаясь приветственной улыбкой Кате и параллельно говоря с отцом. Тот был готов вылететь в Париж! Поистине чудеса творятся.
Андрей приземлился на стул, посмотрел на Катю с Малиновским:
- Ну что, господа, поздравляю. Остаетесь на два денька за главных. - И он задержал взгляд на Кате, взгляд, в котором были грусть и ободрение одновременно: жизнь не кончается сегодня, и все, что им принадлежит, они от нее получат.
Когда на несколько минут они остались вдвоем - Малиновский побежал в свой кабинет за документами, - Андрей метнулся к ней, обнял и поцеловал.
- Ничего не бойся. Малиновский - большой ребенок, не знает, что говорит, не обращай внимания. Но специалист он классный, и ты все-таки прислушивайся к его шуткам, в них бывает, и частенько, нужное для дела. Да что я тебе объясняю… - Он еще раз прижал к себе ее голову, поцеловал волосы. - Буду скучать.
- Я тоже…
В ее глазах были беспокойство, та же грусть и… уверенность в нем и в себе. А ведь ее папа прав, подумал Андрей. С ней ничего не может случиться плохого, она будто защищена невидимой пленкой, от которой отскакивают неприятности, беды, чужая подлость… С ней рядом спокойно. Пока ты с ней рядом, с тобой тоже ничего не случится. Может, поэтому его к ней так тянет?
- Удачница моя, - он прижал ее к себе крепко.
- Что?..
- Так, ничего. Идет Малиновский.
Удерживаясь за руки, они разомкнули объятья. Потом, уже при вице-президенте, разомкнулись и руки.
Тропинкиной, которой он заменил уволенную Клочкову, удалось невозможное: заказала билет в бизнес-класс на ближайший рейс. Оставалось немногим более двух часов, и выезжать надо было немедленно. Он еще раз мысленно проверил все пункты, по которым напутствовал Малиновского, убедился, что Катя устроилась в подготовленном кадровиком кабинете, поцеловал ее на прощание и умчался. Перед зоной таможенного контроля в последний раз позвонил Полянскому.
- Выставка оборудования - сегодня и завтра, с четверга начинается сервисная тема, - сказал Полянский. - Хорошо, что ты успел. В одном отеле с родителями остановишься?
- Ну да, так удобнее. Как устроюсь, сразу наберу.
Во время полета и пока добирался из аэропорта до города и отеля, все мысли еще занимал один лишь вопрос, как там Катя. Как ее приняли (Кира, хм…), как она справится. От Малиновского особой чувствительности ждать не приходится. Воспринимает ее как еще один винтик «Зималетто», очень важный и действенный, а значит, можно использовать ее по полной. А то, что человек первые дни на новом месте, мало его волнует… Но, поразмыслив, Андрей понял, что и сам спрашивал бы с нее по гамбургскому счету - как с себя, как с остальных сотрудников. Просто его присутствие, возможно, сняло бы с ее плеч хоть чуточку беспокойства. Ведь и она успокаивает его, когда рядом.
Устраиваясь в отеле и встречая подъехавших родителей, он стал остывать от московского кипения… А ведь, пожалуй, в последнее время в его жизни происходило то, что можно назвать «кипением страстей». Теперь можно передохнуть, тем более, что здесь тоже дела серьезные.
Весь вечер он утешал мать от ее разочарования и все той же горечи - снедавшей сейчас и его, и Киру. Не сказать, что мама была расстроена из-за развода именно с ее любимицей. Параллельно со своей собственной драмой Кира переживала драму и со свекровью. От заменившей ей мать Маргариты Рудольфовны не могло укрыться неприемлемое отношение невестки к сыну, небрежение… ненависть. И Маргарита тоже стала испытывать к ней некое тихое враждебное чувство, настороженное и недоверчивое. И сейчас, после сообщения о разводе, негодовала и жалела Андрея. Он не предвидел такой реакции, но быстро сгруппировался и постарался смягчить часть вины, лежащей на Кире, и подробней остановиться на своей. Только теперь, глядя в глаза матери, он до конца понял, что с ним случилось, но было уже не больно. Сначала он боялся трезво думать об этом, а встреча с Катей уменьшила боль, пока не осталось маленькое ее подобие - горечь, та, что в глазах Маргариты, горечь неудачи, ошибки.
Они поговорили откровенно, и только от одного он категорически отказался: обсуждать нынешнюю личную жизнь обоих, свою и Киры… Он не скрывал от себя, что хотел бы рассказать родителям о Кате, но чувствовал, что это должно произойти в иное время, не теперь, когда он одной ногой в ЗАГСе, а то и в суде, если потребует имущественный вопрос, - а другой… над пропастью? просто в пустоте? Неважно…
И эта мысль все назойливей приходила ночью, и утром, и во время посещения выставки, и после. Странно, что он до сих пор не задал себе вопроса, имеет ли он право привязывать к себе женщину, у которой и без него трудностей хватает. Бросил вот ее в горнило «Зималетто», как котенка в воду… Словно испытывает на прочность. А ведь это не так, просто нет у него сейчас возможности быть добрым, нежным, внимательным 24 часа в сутки. А она этого, пожалуй, заслуживает. Заслуживает еще и не такого.
Масла в огонь разгорающейся рефлексии и сомнений подлили и отец со своим приятелем, которого тот прихватил из Лондона. Они когда-то вместе начинали, потом Валерий Абрамович перебрался в Лондон, перевез, в отличие от Жданова, весь свой бизнес. В последние два года старые приятели снова сильно сблизились, так как оба вышли в отставку, передав управление семейным делом отпрыскам. Оба любили шахматы, садоводство и своих великосветских жен, не отказывая себе в удовольствии иногда покритиковать «действующую власть» во вверенных сыновьям фирмах. Поездка в Париж с такой благородной деловой целью была прекрасным поводом преподать младшему Жданову мастер-класс, чем они не без наслаждения и занялись… И хоть в конце концов отец и одобрил покупку станка, нервов эта парочка корифеев потрепала Андрею основательно. Он покидал Париж смертельно уставшим и раздражительным. Не грела мысль и о доме... Он холодный. Пустой. В нем нет тепла. Какого черта, спрашивается, он купил себе такую домину, если нет ни сил, ни времени заниматься ею? Ну, приходит по утрам Евгения Семеновна, рекомендованная бывшим хозяином, почти не жившим в этом доме, купившим его для родителей и не успевшим их перевезти, потому что отец умер… Ну, смахнет она пыль, переставит кастрюли, и так расставленные в идеальном порядке. А что дальше? Какой смысл во всем этом, если даже Катя не хочет оставаться в нем на ночь? Разрослась и обида… Почему все так складывается по-дурацки? Почему?
Он ходил вокруг да около, и ответов не находилось. Напротив, возникло чувство, что от него надо держаться подальше. Да и Катя наверняка уже жалеет о своей щедрости. Говорить ему о любви в то время, как он узнал, что собственная жена его не любила… Да Катя просто пожалела его! И как она раньше не догадался! Что же так размягчило его? Как же он поддался?..
Он явился в «Зималетто» к концу рабочего дня, сдержанный и хмурый. Что-то безымянное внутри, наглухо плененное, тонко и остро болело, стремясь вырваться на свободу, но стена стояла между ним и миром. Он ни на кого не смотрел, едва нашел в себе силы улыбнуться Кате. Они были в кабинете не одни, но, как ни старался, он слышал только ее голос. Стоит ли говорить, что спустя полчаса ее пребывания в этом кабинете, ее близости, которой недоставало только одного - возможности обнять ее и поцеловать, - он снова всецело и полностью был в ее власти? Но сегодня это угнетало его, и он подавленно молчал.
…И опомнился только тогда, когда ему сказали, что она ушла домой, и положили перед ним рассчитанный ею за два дня бюджет на месяц. Прозревшими, очнувшимися глазами он глядел на стройные колонки цифр в таблицах. И вдруг сорвался с места, схватил куртку и, ни слова Малиновскому не говоря, ушел.
Он приехал раньше Кати, вышел из машины и нетерпеливо вышагивал у подъезда. Двор жил весенней жизнью, преимущественно детской и подростковой, но и поток возвращающихся с работы был довольно плотным. Андрей же начал беспокоиться: движок у Катиной машины, конечно, не сверхсильный, но при всех условиях она уже должна вернуться… И вдруг он увидел ее: она шла пешком, через двор, мимо свежевыкрашенных ярких лавочек и детских каруселей. Внезапно к ней подбежал ребенок, девочка, обхватила за ноги, засмеялась. Это же Надя, удивленно подумал Андрей. Как же он забыл о ней, не рассмотрел в гурьбе детей раньше? Катя внимательно оглядела дочку, поправила шарфик, провела пальцем по щеке. Стараясь скрыть волнение, Андрей пошел им навстречу. Когда он подошел ближе, Катя уже отпустила Надю. Она вновь повернулась лицом к дому и в ту же секунду увидела Андрея. Или ему показалось, что увидела: она не нахмурилась, не смешалась, а, лишь еще глубже опустив руки в карманы, решительными шагами направилась к дому. Когда он понял, что она не собирается «узнавать» его, подскочил в два шага и взял за руку.
- Что с твоей машиной?
Она удивленно обернулась.
- Зачем вам это знать, Андрей Палыч?
- …Ну, прости, прости меня! Я сам не знаю, что случилось, почему я вел себя по-свински! Сейчас у меня такое время, развод - впервые, ты - впервые, и иногда я просто не понимаю…
- Желаю вам успешно разобраться, - она мягко вынула свою руку и сделала движение, чтобы уйти, но он скользнул в ту же сторону и преградил ей путь.
- Катя, я прошу тебя, не уходи. Я постараюсь оправдаться. Я жду тебя, ты меня не замечаешь… Так бы и прошла мимо?
- Не понимаю, что изменилось по сравнению с тем, как вы поступали час назад в «Зималетто». Я ваша подчиненная, и вашего настроения тоже. То, что вы появились в этом дворе, могло быть случайностью и не повод бежать вам
навстречу.
Спокойная, рассудительная, но не холодная, - такая же, какой была на крыльце, когда в первый раз отказала ему. Но руки, напряженно спрятанные в карманах, и съежившиеся плечи - словно это от него исходит холод и ей не терпится попасть туда, где тепло.
Но он знал ее и другой.
- Пойдем в машину. На пять минут, не больше. Я объясню… Пожалуйста, Катя.
Она помедлила, подняла глаза к окнам, еще раз взглянула в ту сторону, где гуляла Надя.
- Хорошо. Пять минут.
...Он уложился в пятнадцать. Рассказал о своих сомнениях - о большом бессмысленном доме, о ее жалости, о том, что не задумывался раньше, как неприятен, унизителен развод, даже о Валерии Абрамовиче рассказал, черт бы его подрал с его советами…
- Так вы думаете, я жалела вас? Нет, это была не жалость. Те слова означали только то, что означали.
- Я верю тебе, Катюш. Но откуда ты знаешь это? Как ты понимаешь, что это… любовь?
- Очень просто: когда вы позвонили тогда в больницу, я почувствовала, что уже не могу не сказать. И потом… тоже… Слова просто рождаются, и все.
- У тебя когда-нибудь такое уже было?
- Нет, - помолчав, все-таки сказала она.
- Господи, какой же я осел… - Он развернулся, взял ее за предплечья и, наклонившись, внимательно посмотрел в глаза: - Я обещаю тебе. Обещаю: подобное больше не повторится. Ты нужна мне, и я не знаю, что со мной будет, если я тебя потеряю. Скажи, что прощаешь меня… Скажи, Катя.
- Нечего мне тебе прощать, - тихо произнесла она, лаская его своим мягким, глубоким взглядом. - Нет никакой вины у любимого человека.
***
…В темноте светился лишь зеленоватый циферблат настольных часов, стрелки которого показывали два. Андрей не спал, охраняя сон женщины, лежавшей головой, плечами, грудью на его груди, свободно отпустившей руки… Успев переговорить обо всем, они не заметили, как задремали. Но Андрей почти сразу очнулся и лежал без сна. Спустя время он почувствовал, что становится зябко, - одеяло, смятое складками, лежало у кровати на полу. Стараясь не побеспокоить Катю, он потратил довольно много времени на то, чтобы, подхватив левой рукой, поднять одеяло, но, едва он укрыл себя и Катю, она все равно пошевелилась. Стоило им, прижатым друг к другу, оказаться в замкнутом пространстве, заработал невидимый аккумулятор, и охватившее тепло, разливаясь, становилось все жарче. Катя снова пошевелилась, все еще во сне, крепко обняла его. Он нашел ее руки, продел пальцы между ее пальцами, легонько потянул на себя и, как только она приподнялась, приоткрыв глаза, быстрым движением перевернул ее на спину, накрыл своим телом и стал целовать сонные, опять сомкнувшиеся веки. То, что произошло дальше, было знакомым и незнакомым; он давно заметил, что каждый раз с нею имеет что-то от «первого», от его непереносимой нежности и непредсказуемости. Чем дальше, тем сильнее становились эти ощущения. Первую ночь с нею он с самого начала приказал себе не считать чем-то необыкновенным. Он подчинил этой установке даже чувства. Не понимая, что то, что уже родилось, когда-нибудь поднимет голову и не просто подчинит - сметет со своего пути. Как будто только оно и имеет право… Как будто…
Она больше не уснула. Лежала, глядя перед собой, целуя его руку, которую обхватила своей ладошкой. Спросила, сколько времени. Он спокойно сказал: почти три. Пусть она сама решает. Если ей надо уехать, он отвезет ее, не задавая вопросов, а завтра утром, то есть сегодня, заедет за ней - потому что у нее сломалась машина и какой-то друг детства помог отвезти на СТО. Андрей слушал ее неровное дыхание, и вдруг понял, что она волнуется, и понял, о чем она может думать. Если она останется сейчас, как того хочет, а в следующий раз опять уедет, - он подумает, что она все-таки пожалела его. Признаться, у него и мелькала такая мысль.
Он тихо засмеялся.
- Ты что?
- Да ничего, подумал, какие мы с тобой… неумные. Как дети.
- Ты ошибаешься, дети очень умные…
- Ну, неважно. Ты боишься, что я подумаю о жалости, я боюсь, что ты этого боишься… Кать, ну почему мы не можем просто быть вместе? Всегда. А не только до трех часов ночи.
Она вздохнула. Он почувствовал, что она хотела сдержать вздох. И ему это не понравилось. Это было частью тайны, тайны ее притяжения, скрывавшей в себе опасность.
- Я не хочу расстраивать родителей и пугать Надю.
В наступившей тишине вновь зазвучал его голос:
- Ты говорила, что перестала прятаться, когда сняла очки. Но ты до сих пор прячешься. Зачем взрослым людям скрывать свои чувства… - Он осекся. Он не говорил о своих чувствах не только кому-то другому, но и самому себе… Это какая-то игра в одни ворота. - Знаешь, я хотел рассказать о тебе матери, - неожиданно, тихо произнес он.
То ли она не расслышала, то ли не готова была ответить, но, высвобождаясь из кольца его рук и включая настольную лампу, сказала:
- Я просто берегу их, потому что они моя семья.
Она села спиной к нему на постели и потянулась за бельем. Он подвинулся на кровати и, обняв ее, прижался к спине губами. Ей неудобно было застегивать крючки, натягивать бретельки, но все же она делала это. И наступил момент, когда и ему пора было отпустить ее и одеваться самому.
«Я тоже в какой-то степени ее семья, - думал он, спускаясь по лестнице, отпирая гараж, выводя во двор машину и возвращаясь за Катей в дом. - Разве я не хочу заботиться о ней? Жить ее проблемами? Я уже давно не вру себе, что не хочу. Но она почему-то не верит мне, почему… Чего-то не хватает. А ведь я стараюсь. И она для меня стала главной в жизни, - с удивлением понял он, - она отодвинула даже «Зималетто». Я все время думаю о ней. Постоянно. Даже когда устаю от самого себя и решаю расстаться… «Я гнался за вами три дня и три ночи, чтобы сказать, как я вас ненавижу»…» Он тряхнул головой, пытаясь подавить смущенную улыбку. На вопросительный взгляд Кати, продолжая улыбаться, притянул ее к себе, поцеловал в макушку и, перебирая в пальцах ключи, вместе с ней пошел к двери.
…успев заметить, что она забыла на кожаном диване у камина легкую светло-голубую косынку, и с удовлетворением сказав себе: пусть пока полежит. Диван как-то сразу стал уютнее, а комната - обитаемей…
Почти каждый вечер. Каждый вечер, кроме выходных, они были вместе. Они сумели обустроить свои будни так, чтобы ничего из них не потерять, несмотря на невозможность просыпаться вместе. Обследовали подлесок за домом Андрея - приезжая из «Зималетто», быстро перекусывали и, одевшись потеплее, шли гулять. Лес был смешанный, и, когда они приближались к местам, где росли ели, сильно пахло хвоей и смолой. В тишине не только звуки, но и запахи становились отчетливей. Как и все остальное: когда Андрей целовал Катю здесь, ему казалось, что вся их жизнь состоит из одного только этого поцелуя. На прощальной коде угасающего дня пели птицы. Иногда особенно страстно, неистово, иногда нежно и проникновенно, иногда - просто радостно. Когда совсем темнело, они возвращались в дом. Ареал их обитания в доме ощутимо расширился - Катя, хоть и скромно, но без неловкости и застенчивости, хозяйничала на кухне, и каждый вечер, кроме выходных, Андрей имел настоящий домашний ужин. Надо сказать, эти ужины нравились ему гораздо больше тех, что готовила Кира. Выходные… Андрей так успевал соскучиться за два-полтора дня, что на весь понедельник буквально прилипал к Кате, не отходил и не отпускал ни на шаг. В «Зималетто» все шло отлично, как он ожидал. Реформирование продолжалось, и Катя помогала ему. Наблюдая за ней первое время, беспокоясь о том, как она «вольется в коллектив», он обнаружил, что она подружилась с женским батальоном «Зималетто», группкой вездесущих сплетниц-секретарей. Он недоумевал, что между ними и Катей могло быть общего, но вскоре понял: девушки, по-видимому, разбавляли ее серьезность и привлекали как противовес, а о ее собственной яркой способности не просто располагать - притягивать к себе людей, он давно знал.
Притягивать и как раздражитель… Пока Катя была «приходящим» работником, Кира не замечала ее. Но в качестве финансового директора и… Ну, что греха таить, по «Зималетто» уже шли слухи. Андрей не особенно заботился об этом, а если честно, то не заботился вовсе. То ли времени не хватало, то ли из скрытого тщеславия, лечившего его уязвленное разводом самолюбие, то ли по какой-то другой причине… Так вот, в качестве финдиректора и небезразличной ему женщины Катя вызывала в Кире почти нескрываемую неприязнь. Как понял Андрей, его прогнозы насчет Лебедева оправдались, и нечего было надеяться на то, что Кира смягчится. Еще и по этой причине он старался не выпускать Катю из поля своего зрения надолго.
Катя тоже познакомила его кое с кем из своей жизни… Правда, это произошло случайно. В один из вечеров он провожал Катю рано, так как Елена Александровна и Валерий Сергеевич были приглашены в гости к сослуживцу. Прощаясь в машине, они увидели… Катин «опель», въезжающий во двор. Андрей забыл о ее машине, вернее, постарался забыть, потому что ее ремонт был связан с неким персонажем мужского пола, и Андрей пока не мог решить, как к этому относиться. Катина откровенность подкупала, и он не мог унизить ее подозрениями. И вот этот мужчина собственной персоной стоит перед ним - щуплый, невысокий, но с заносчивостью во взгляде. Андрей вел себя при знакомстве на всякий случай сдержанно, отчужденно, так как видел, что Кате тоже нелегко, и хотел помочь ей. Парень - старая «подружка» с детства… Андрей чувствовал, что здесь нет даже маленького обмана и Катю с Колей всегда связывала только дружба. И все же это было довольно необыкновенно, и ему требовалось время, чтобы привыкнуть. И он всегда уходил от разговора, если она случайно произносила имя этого парня, - просто потому что не знал, как ему следует реагировать.
Начался активный этап рекламной кампании в Питере. Катя и Элла созванивались, координировали действия. Ролик о коллекции запустили не только на питерском, но и на одном из центральных каналов - этим занималась Катя. Они должны были вылететь на показ коллекции, уже были заказаны билеты… Однажды на совещании Кате кто-то позвонил, и, произнеся в трубку два-три тихих слова, она попросила Андрея отпустить ее. Она была бледна.
- Что-то случилось дома? Кто-то заболел?
- Нет, да… Да, мама неважно себя чувствует. Давление поднялось.
Андрею хотелось расспросить ее, но обстановка была не самой лучшей, и он просто ее отпустил. В «Зималетто» она не вернулась и по телефону сказала, что останется дома. Ему ничего не оставалось, как ехать домой одному. Правда, по дороге позвонил адвокат Киры и попросил о встрече. И позже Андрей порадовался, что Кати нет, потому что разговор был не из приятных и домой он вернулся поздно и мрачнее тучи. Помимо квартиры, которую он без проблем оставлял Кире, были еще акции; при заключении брака они не объединяли свои доли, и все-таки существовали нюансы, которые требовалось разрешить. Он понял, что и ему не обойтись без адвоката, чтобы больше не ездить на эти встречи самому, и все время до сна потратил на поиски и договоренности. Потом поднялся наверх, упал на кровать и тут же уснул. Назавтра все повторилось: Кате нужно было остаться вечером с мамой и дочерью, а он встречался со своим адвокатом. И на третий день тоже… А на четвертый день к нему пришла Кира. Лицо у нее было свежее и какое-то просветленное, и он встретил ее с улыбкой.
- Ну что, твоя непогрешимая Магдалина оказалась простой смертной, - с довольным блеском в глазах проговорила Кира, садясь напротив.
От неожиданности он не успел взять себя в руки, и она увидела, что застала его врасплох. Это ее вполне устраивало.
- О чем ты говоришь?
- Знаешь, кто к ней заявился? - не скрывая удовольствия, спросила Кира. - Не кто иной, как отец ее ребенка. Юлиана только что проговорилась. Юлиана очень радуется за нее, потому что этот товарищ раскаялся и, похоже, настроен решительно, там полная семейная идиллия. Ее дочь, кажется, Надеждой зовут? - Кира засмеялась, и только слишком частое дыхание выдавало ее взволнованность. - Андрей, Андрей… Служебный роман, как и курортный, это всегда игра, ну, тебе-то это известно? Ты всерьез думал, что она очарована тобой? Нет, ты нужен был ей только ради «Зималетто», а серьезное - это у нее с ним…
- Серьезное - это у меня с ней, - разозлившись и желая уязвить ее, сказал он.
- Игра слов, - произнесла она, поднимаясь. И голос все же дрогнул. Он причинил ей боль и уже жалел об этом, потому что ему было не до нее.
Она ушла, а он растерянно, с видом человека, в один вероломный миг утратившего все опоры, как дом, в который случайно попал артиллерийский снаряд, смотрел на дверь.
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Лежу. Думаю, что в нем идет активная внутренняя работа по подготовке к совершенно новому чувству, включающему в себя спектр мини- и макси-чувств и ощущений, и ревность - разумеется, не последнее из них, - вот он и зацепился за малюсенькую зарубинку, чтобы тут же ее испытать. Ему хочется, ему нравится учиться...
Я в предвкушении.
Я тоже всегда была уверна что "Боже", а так - вся фраза звучит иначе. Спасибо! 
Конечно, 8-я. Правда, 9-я тоже написана. 
Кира. Ну. не может она смириться с тем, что какая-то другая женщина посмела забрать её Жданова.