|
Просто позвонить
(142 серия)
Как всё оказалось просто. Легко. Небольно.
А он-то думал, что это – навсегда. Что там, за той чертой, не будет уже ничего, и его самого не будет… Не будет спокойных снов, да что там «спокойных» - никаких снов не будет, не будет распрямившихся плеч, и лёгкого дыхания, и безмятежности апрельского утра…
Но оказалось – что всё это есть, но оказалось - что он снова может жить.
Ведь он молод и силён, и ничто на свете не может долго причинять острую боль. Выяснение сути, копание в своей душе, выискивание причин и следствий, своей и чужой вины – всё это не могло длиться долго, да и не длилось долго. Он всё-таки поднялся – подстреленный, но недобитый, в какой-то момент даже окровавленный, но живой и жадно желающий жить.
Раны затянулись, тело и душа очистились от крови, можно снова впускать в свои глаза свет. Ведь не бывает ничего, что может долго причинять острую боль.
И вот он снова – на коне, он снова – весел и жизнерадостен. Он цветёт, он полон сил и энергии, он верит в то, что ему всё же удастся переломить неподатливую судьбу.
Пусть пока здесь, в этом не очень чистом кабинете… Как же этому кабинету быть чистым, когда он сам, своими глазами, видел, как в нём моют пол. Пустяки. Он сам будет мыть пол, если надо, он отмоет хоть всё «Зималетто» снизу доверху, если это поможет ему вернуть доверие отца и вернуться на административный этаж…
Так всё буднично, сиюминутно, поверхностно – и это хорошо! Хорошо жить, хорошо дышать полной грудью, хорошо ощущать, что ты кому-то нужен, что ты борешься, что ты идёшь вперёд! Хорошо!
А сны… Так ведь как раз тогда он не мог спать спокойно, как раз тогда ночные кошмары не давали ему покоя. И всё было так ярко и тяжело. И борьба была другая – не светлая, дающая надежду и силы, как сейчас, а тёмная, разрывающая душу, разрушительная. Острая смесь страха с наслаждением. Качели между необыкновенным, высшим, пронзающим воздух светом - и чёрной, непроглядной тьмой. И некогда было остановиться и почувствовать, что смысл есть и в каких-то простых, незатейливых вещах – вот хотя бы вроде обеда в производственной столовой, что думать можно и о чём-то, не приносящем столь глубоких и ярких ощущений, но приносящем покой и уверенность.
И это тоже – хо-ро-шо!
И даже то, что пришлось протянуть руку извечному врагу, не вызвало особого отторжения. Пусть. Если отец этого хочет, почему бы нет. Это тоже часть жизни, а это теперь для него самое главное. И женсовет… такие милые, такие трогательные дамы… и они любят его, и помнят его… и ждут его. А это тоже для него теперь самое главное.
…Но что же делать, что же делать с этой тенью его, с какой-то частью его, которая никак не успокоится и требует своего? Что же делать с этим сердцем своим, которое, обманув его, усыпив его, только и ждёт, чтобы вернуть своё, то, что когда-то принадлежало ему, то, что так незаслуженно отобрали у него? Сердце не простило обиды, оно лишь затаилось на время, чтобы отомстить – вот так, коварно, из-за угла, в ответ на случайную встречу с Урядовым на ресепшн… Оно нанесло ему удар – сокрушительный, неожиданный, сразу же напомнивший об острой боли, с которой он простился, казалось, уже навсегда.
Он смотрит на фотографию и не видит её, потому что в этот момент перед ним проносятся степи и луга, леса и океаны. Все чудеса света проносятся перед ним – так, как они проносились когда-то, когда он взмывал на самую верхнюю, самую невозможную точку счастья, никогда не зная точно, в какой момент этот внезапный полёт настигнет его. То она вздохнёт как-то тихо и глубоко, то вдруг губы нащупают особенно мягкую и тёплую точку на её шее, а то и поцелуй – редкий, на вес золота, подарок – заставит подняться ввысь и с гордостью всецелого обладания посмотреть на тех, кто внизу… Глупцы, ведь у них нет того, что есть у него.
…А разве у него есть? Разве он сам не оказался таким же глупцом?..
Никто ничего не заметил. Пульс сметающего всё на своём пути воспоминания бьётся где-то глубоко-глубоко, на своём законном месте, с которого его никто и не думал свергать, потому что это невозможно. А на поверхности – тишь да гладь, и просто слова: «Это личное дело рано сдавать в архив». И - в лифт, прижимая папку к груди.
О чём это он? Неужели об архиве «Зималетто»? Что за дикая идея? Ведь ей больше нет места в этом доме, она сейчас где-то там, в каком-то новом доме, на каком-то своём другом, новом месте… Ну, сколько же можно бегать от правды? Он ведь сказал - о себе и о ней…
Занятное словечко – архив… Да-да, архив, всё правильно! Вся его новая жизнь требует того, чтобы он сдал ту, прежнюю, в архив. На переднем крае – новые идеи, новые проблемы, новые люди… А она? Она тоже сдала его в архив?
Коварная мысль. Опять хочется обмануть себя. Но не тут-то было, ложь больше не в фаворе. Конечно, сдала. Сожгла все мосты, порвала все нити и ушла, чтобы забыть. Интересно, получилось забыть? Может быть, и у неё на переднем крае всё гладко и спокойно, а где-то в глубине бьётся тот же маленький, невидимый, но непобедимый пульс?
Или ей всё же удалось сначала заглушить его, чтобы не вырывался на волю и не мешал жить, а потом и вовсе прогнать и выбросить из себя, так же, как ей каждый раз хотелось выбросить в мусорное ведро эти странные открытки – его беззвучный монолог, его разговор больше с самим собой, чем с ней? Но она-то не знала об этом, он и сам не знал об этом…
Слепец. Получи то, что заслужил, прижми покрепче к груди папочку – всё, что от неё осталось, а потом спрячь от Малиновского подальше, и доставай, и смотри, и вспоминай - но только убедившись, что никто не видит, воровато озираясь, как будто берёшь чужое, как будто это запрещено…
Нет, он не боится Малиновского. Он хоть сейчас готов повторить ему то, что набивает сердцу тысячу раз за день его тайный пульс. Но в этом нет смысла – Малиновскому неведомы подводные течения души, у него всё на поверхности, всё как на ладони… Бесполезно объяснять, бесполезно взывать к пониманию. И если не убрать папку в стол, то он будет бесконечно насмехаться, увещевая его прийти наконец в себя, забыть, выбросить из головы, а этого нельзя допустить – чтобы сберечь и защитить. Нет, Малиновский, твоим похотливым ручкам нет места в этом волшебном саду, уйди и не трогай того, что тебе не дано понять.
…А ему? Дано? Что он понял? Что она поняла?..
Цифры, цифры… И все такие значительные, уходящие в глубь воспоминаний, разрастающиеся подробностями… Дата оформления в компанию… День рождения… Телефон… Телефон.
Да, всего лишь этот телефон. Это её телефон, он редко звонил ей по нему – больше по офисному, ведь её всегда можно было найти на её рабочем месте.
«Кать, ну, я же не спрашиваю, когда будет готов отчёт, я просто спросил: как твои дела? Как ты? Устала?»...
А что, если?.. Можно ведь просто позвонить… услышать голос… а потом спросить, как дела… как та самая, новая жизнь… можно узнать ответ на тот вопрос, который задавал себе в лифте… можно… можно…
И в какой-то момент по-другому становится просто невозможно.
Какие длинные, невероятно длинные гудки… И как непохожа эта их протяжная тягучесть на удары его пульса, которые становятся всё короче, всё чаще. Откуда-то из потайных глубин, как из плохо закрытой печной заслонки, вырывается вдруг на передний край пламя воспоминаний, пожирает всё вокруг своими яркими настойчивыми всполохами, пронзает огнём его напрягшееся тело, его глаза, его руку, крепко сжимающую телефон… а ты, ещё не обжитый кабинет с разбросанными тут и там разными предметами, пока помолчи и подожди – и привыкай, что время от времени так будет всегда…
И вот – голос.
«Я всегда вам верила… больше чем кому бы то ни было».
Голос хрипловатый, слегка волнующийся. Конечно, номер ведь определился, это же не советское время, когда он звонил однокласснице и с замирающим сердцем слушал её голос, крепко прижав ладонь к динамику трубки, чтобы она по каким-то случайным звукам не определила, кто ей звонит и молчит…
Он слушает её голос. И она знает, что это ОН слышит сейчас её голос. И между её наивно притворяющимися несведущими призывами говорить – тишина, наполненная самым высшим смыслом, расплавленная внезапной нежностью всё ещё уязвимой и неподготовленной души, разбитая на размеренные частички ударами двух сердец.
Ну, что же ты, сердце, говори… кричи… умоляй.. радуйся… спрашивай… А потом - молчи, сердце, молчи – слушай, что она тебе ответит…
Ну, как ты… Как ты живёшь?
У меня всё хорошо…
Ты счастлива?
Вполне… А ты как?
У меня тоже всё хорошо… Ты всё забыла?
Я всё, всё забыла… Я ничего не помню… А ты?
И я… почти… ничего… Только иногда… ещё… болит… А у тебя?
И у меня… иногда… Но это пройдёт, обязательно пройдёт…
Пройдёт… Тебя больше ничто не побеспокоит… У тебя всё будет очень хорошо… Но… а как же я?
Ты тоже… ты тоже забудь… и просто живи…
Я тоже забуду… И буду просто жить… Нет, это бесполезно. Я ведь больше не вру себе. И тебе… Я не забуду! Я уже знаю, что не забуду… У меня не получается!.. Что же мне делать? Как ты смогла забыть? Объясни, научи меня - как?..
Я не знаю… Я ничего не знаю… Ты делаешь мне больно… Я не хочу ничего вспоминать…
Прости… Прости меня… за всё… за то, что было, за то, что должно было быть… за то, чего нет… за то, что есть… Мне плохо… мне больно… Ты веришь мне? Ведь я тебя…
Шипя и пузырясь, ледяная вода загасила в один миг языки уже казавшегося неугасимым пламени. Взметнулись в воздух хлопья пепла, утонула на дне души тяжёлым мокрым комком зола.
«Что ты там сидишь! Иди дверь открывай быстрей, мы же мёрзнем!». Замерзнуть бы тебе, Малиновский, на веки вечные… Впрочем, что толку? Ты же и так изо льда сделан…
Бумаги на столе целы? Стол на месте? И дверь, такая уже родная, калека безрукая… тоже никуда не делась. Да и сам он вон какой бодренький, и голос не дрожит, только слишком уж торопливый, суетливый какой-то… И никак не может выплыть, всё напоминает себе и всем о том, что сделал, прикрываясь какой-то чушью об отсылке СМС… Хорошо, что Малиновский далёк от таких мыслей, ему и в голову не придёт, что здесь, в этой комнате, только что бушевал пожар, иначе не сносить бы тебе, Жданов, головы за то, что грубо нарушаешь технику безопасности… Собственной - и их, его друзей и родных, безопасности! Да чёрт с ней, с головой, лишь бы не трогал того, что, инстинктивно спасаясь, снова ушло вглубь и спряталось… забитое, в синяках и ссадинах, в шрамах и увечьях – но живое и готовое в любую минуту снова превратиться в сияющий факел.
Да, надо беречь силы. Ведь совсем скоро – новый пожар, только ещё сильнее, только ещё разрушительнее. И теперь уже не голос будет сжигать его, она сама появится перед ним, и не одна, и он побежит за ней, и будет звать её, и снова потеряет её… И так будет ещё несколько раз, когда что-то или кто-то будет снова напоминать ему о ней, и он снова будет искать её, чтобы сказать то, что не успел сказать, - и ещё много, много раз, когда наконец скажет это, но она не поверит ему... и он почти потеряет её навсегда.
Но это уже будет совсем другая история. А пока, от пожара к пожару, всё просто. Легко. Небольно.
-------------------------------------------------------------------------
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
spaceman, спасибо за подснежники... 
Татьяна, спасибо за такую прекрасную розу... 
