|
У моей семьи сейчас тяжелый период: мама в больнице с сердцем, а у тети на завтра назначена ампутация ноги.
Подержите за нас кулачки, пожалуйста.
__________________________________________________
30.
Он поцеловал ее. Андрей. Господи…
И каким правильным был этот поцелуй: мягкость сухих губ, спокойствие и уверенность, словно они целовались до этого тысячу раз. И то, как Андрей обнимал, как сжимал, словно боялся отпустить – все это тоже было правильно!
Поцелуй оборвался, Катя вжалась в Андрея, боясь поднять глаза. Она прижималась к его груди и с восторгом слушала, как громко, быстро стучит его сердце.
– Кать…
Но вот разговоры – любые, могли бы все испортить, и она подхватила шарф, не поднимая глаз, бросилась вон из кабинета, бежала до лифта, летела по улице, остановку или две, а потом с трудом сдерживалась, чтобы не выскочить из метро и не побежать опять, припустила от метро до дома. Остановилась отдышаться у входа во двор, прижалась к стене, приглаживая растрепавшиеся волосы и пытаясь вспомнить – куда же сунула свою шапку.
Все вокруг было пропитано Андреем, шарф хранил едва уловимый запах его одеколона. Катя закрыла глаза. Сейчас не было ни сомнений, ни сожалений, ничего, кроме абсолютной радости. И пусть завтра все: сомнения, стыд - навалится с новой силой, да еще будет неловко перед Андреем, но сегодня, сейчас… Она не будет думать о том, что изменит этот поцелуй. Она не будет думать о том, случайный он или нет. Она не будет думать о том, зачем это Андрею.
Это – было. Этот поцелуй – был. И теперь, чтобы ни случилось, этого у нее не отнимут.
Оказалось, в ней столько силы. Почему она раньше не чувствовала этого? Почему не видела, как чудесен мир? Не видела, как красиво просвечивает небо сквозь ветки деревьев, не замечала, как вкусно пахнет морозный воздух. И шум… Разве шум? Музыка города.
Она засмеялась – романтический бред. Но сегодня – можно. Сегодня можно было радоваться, забыв, что придет завтра.
Катерина глубоко вздохнула и спокойно – насколько могла – зашагала к дому.
Вечер прошел замечательно, давно ей не было так хорошо дома. И никто ничего не заметил – ни Коля, ни мама, ни папа, и только Данька тихонько прошептал, когда она уже укладывала его спать:
– Ты такая красивая сегодня, мама, прямо ух!
– Спасибо, мой хороший, – она поцеловала сына в лоб. – Спи, мое солнышко.
***
Это было очень правильно, что она сбежала. Необходимость вести разговоры всегда обесценивает действие.
Андрей задумчиво созерцал стенку перед собой.
– И что теперь? – спросил он вслух. Ему было интересно, что же будет завтра. Он бы с удовольствием включил ускоренную перемотку жизни, чтобы очутиться на этом самом месте уже утром и увидеть входящую в кабинет Катю. Вот так – махом, пропустив дорогу домой и из дома, унылый ужин в обществе все еще дующийся Киры, отход ко сну и предсказуемо серое утро.
Почему у них с Кирой ничего-то не получалось? Всегда.
Всегда в их отношениях чего-то не хватало. Словно в восхитительно сервированном блюде – соли. Всегда что-то, да мешало. Они оба привыкли жить будущим: вот сейчас пройдет этот сложный период, а потом… Но прекрасное «потом» не наступало.
Торопливые шаги – неужели вернулась Катя? – вывели его из задумчивости.
– О чем задумался? О судьбах человечества? – это был всего-навсего Ромка.
– Почти.
– Лучше подумай о наших с тобой, – Малиновский рухнул в кресло.
– Что-то случилось?
– «Нарцисс»…
– Не тяни ты, – из головы тут же вылетело все, не относящееся к работе.
– По слухам, дела у них – швах. Не сегодня-завтра объявят о банкротстве.
– Черт! – Андрей сел напротив Ромки. – Напомни условия контракта.
Малиновский вздохнул, прикрыл глаза:
– Мы им проплатили 50 процентов по договору, 50 должны проплатить через неделю. Они нам поставили минимум тканей – отшить коллекцию и первую партию на продажу. Соответственно…
– Соответственно… если они банкроты, то мы не получаем ткани и…
– И где искать такие же – непонятно. Мы же ввязались в это дело только потому, что ткани у них – экс-клю-зив! Может, в Италии на складах можно отыскать, но это – время…
– … и деньги.
– И деньги.
– Черт.
– Ты повторяешься.
– Надо звонить Кате.
– И что она может сделать? На ночь глядя? И вдруг, еще пронесет?
– Ты в это веришь? – Андрей сдернул очки.
– Я считаю, надо быть готовыми ко всему. Надо подумать.
– Отличная идея.
– Утром станет ясно…
Они помолчали. Рома крутил ручку, Андрей щелкал мышкой, перетаскивая ярлыки на рабочем столе с места на место.
– Какие убытки будут? Что я спрашиваю. Надо Катю…
– Катерина, она конечно умница–разумница, но не волшебница, увы. Она «Нарцисс» не вернет с того света, Палыч.
– Ты прав.
– Ждем утра? Не поверишь, даже развлекаться настроения нет. Домой, что ли поехать для разнообразия?
– Поверю, Малина, – натягивая пальто, ответил Андрей. – Мне тоже хочется домой.
– А ты…
– В смысле – к себе. Сейчас приеду, Кира дуется…Да просто вообще – все не так, – он поморщился, – ни подумать толком, ни поработать.
– Вот так поговоришь с женатыми, и сразу отпадает всякое желание, даже гипотетическое, связывать себя узами брака, быррр, – Рома разве что не перекрестился.
– Нет, ты не прав. В браке есть хорошее, – не очень уверенно заспорил Жданов.
– Да, это что же? – ехидно поинтересовался Роман.
– Ну… – задумался Андрей, – разное.
– Я так и думал! Ладно, камрад, по домам? Нас, я так понимаю, ждут веселенькие деньки. И ведь ни позже, ни раньше! Именно сейчас, когда все процессы запущены и поздно что-то менять, эх! – Ромка махнул рукой.
Андрей только кивнул. В глубине души теплилась слабая надежда на счастливый исход, но чутье подсказывало – ничего само собой не решится, а значит, у Зималетто большие проблемы. А вот насколько большие – они будут завтра выяснять с Катей.
До чего же было обидно и несправедливо – он впервые за долгое время почувствовал, что все идет правильно – и на работе и не только, и тут – нате.
Он не сразу открыл дверь в квартиру, постоял несколько минут, словно допуская возможность развернуться и уйти. Но он знал – не уйдет. Вот сейчас он откроет двери, его встретит тишина, только, может быть, где-то в глубине квартиры будет шептать приемник. Кира будет лежать на кровати в позе покорного страдания. Чтобы он во всей полноте прочувствовал себя подлецом и мучителем, и вообще – недостойным такой прекрасной женщины. И тогда он расскажет про «Нарцисс», и эта неприятность их примирит. И какое-то время между ними все опять будет хорошо, по крайней мере, будет видимость этого «хорошо». До чего же уныло. Тоскливо. Безнадежно.
Андрей вздохнул и открыл дверь.
***
Ей всю ночь снились тревожные сны, и не требовалась помощь гадалки, чтобы понять – что они значат. Ей снились Андрей и Коля. Сюжеты путались, сплетались в фантастический клубок, распадались на отдельные нити, и лишь одно оставалось неизменным – тревога. Даже во сне ее преследовал страх разоблачения.
Катя проснулась за полчаса до звонка будильника, тихонько, чтобы никого не разбудить пробралась в ванну. Она чувствовала себя совершенно разбитой, но спать не хотелось. От вчерашней эйфории не осталось и следа.
Как прийти на работу? Как посмотреть Андрею в глаза? И она переживала из–за какого–то невинного разговора! Господи, какие глупости! Вот сейчас есть реальный повод волноваться. А вдруг он… в нее… Щеки вспыхнули, как от пощечины. Она сходит с ума. Допустить, что Андрей мог влюбиться? Он просто…заигрался. Вообразил себя…Пигмалионом. Да, аналогия напрашивается сама собой. Она стала для него, как ни странно, как ни смешно, музой. И следующий шаг, по законам жанра – поцелуй, а там и постель…
– О чем ты только думаешь, Пушкарева? Что за глупости? Немедленно, немедленно уволиться и уехать. Куда угодно, хоть в Египет, хоть на Северный полюс! Закончить сейчас, пока еще не поздно.
Поздно! В том-то и дело, что поздно! Улети хоть на луну, но и там будешь помнить – какие у него губы, как нежно он умеет целовать, какие сильные у него руки, как требовательно они обнимают. И не убежать от этого никуда. Никогда.
Ну и пусть! Пусть эти воспоминания будут. Разве этого – мало? Главное – не сделать других опрометчивых шагов, сохранить в целостности свой мир и мир близких. Сбежать. Лучше мучиться одной. А иначе – иначе пострадают другие. А их благополучие важнее.
Но почему – важнее? Почему надо жертвовать собой? И разве может она, несчастная, сделать кого-то счастливым? Разве несчастные способны дать счастье другому?
– Что же делать? – Катя умылась и, собравшись с духом, вышла из ванной.
– Ты чего так рано вскочила? – заспанный Колька, почесывая спину, прошел мимо, обдавая таким знакомым и таким неприятным – теперь – запахом.
– Душно, привет, – она вытерпела его поцелуй и даже смогла улыбнуться.
– Ага, – зевнул Колька, – душно. Все никак зима не наступит, – и заперся в ванной.
Катерина закрыла глаза, досчитала до пяти.
– Уже встала? – в коридор вышла мама. – А Данька? Коля? Буди их, пора. Я пойду блинчики печь.
– Да, мамочка.
Теплого Даньку было жалко будить. Катя убрала с глаз сына прядь волос, поцеловала в нос:
– Пора вставать, маленький.
– Ну, мама, – Данька попытался натянуть одеяло.
– Пора, пора, – она стала щекотать сыны живот. Даня заворочался, забухтел, потом захихикал.
– А бабушка блинчики делает.
– С малинишним вареньем? – Данька сел в постели.
– Спроси.
Даню как ветром сдуло.
Катя сжала кулаки. Как все это пережить? Постоянные укоры совести: ты хочешь лишить ребенка нормального детства? За что? Почему? Ради чего? И постоянное: а как? Как жить, ничего не меняя, если сама уже – другая. Как?
Она не знала ответа ни на один вопрос.
Как можно скорее, сказав, что завтракать нет времени, Катя собралась и сбежала. А потом долго, как недавно, брела на работу.
_________________ Все бывает. Абсолютно все. Просто кое-что – редко и не со всеми. Но это не значит – ни с кем и никогда(с)https://litnet.com/ru/lina-palen-u412431
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
И почему-то кажется, что очень долго и больно Андрей будет разбиваться в лепешку, чтобы доказать Кате, что он может быть лучше Коли не только в постели...
ППКС.
Спасибо 
