|
- 8 -
Музыка смолкла, и несколько мгновений в демонстрационном зале стояла тишина. Тишина, полная отголосков волшебства; овеянные ими, присутствующие просто не нуждались в проявлении чувств словами. Слова были слабы, даже аплодисменты, произведенные минуту спустя вспотевшими от восхищения и благодарности ладонями, были слабы… Но, как и всегда, наступил момент перелома. Выхода. Протрезвления. Тем более, что присутствующие были причастны к материализации волшебства.
Да, так было всегда. Талант Милко обладал притягательной, очаровывающей силой независимо от всего остального, что способствует появлению коллекции, - а в этот день «все остальное», безусловно, оставляло желать лучшего. Хоть и не были представлены ключевые модели, на фоне которых остальная коллекция поблекла бы - сразу; хоть и был Милко, как всегда, неотразим и особенно красноречив, - только Урядов, пожалуй, не почувствовал, что представленные модели лишь связующее вещество, биомасса. Что не хватает сердцевины, которая заставила бы коллекцию засиять, сделала бы ее особенной, не похожей ни на те, что были до нее, ни на те, что будут после.
Андрей взглянул на отца. Но тот уже поднимался и вместе с матерью направлялся к спрыгнувшему с подиума Милко. Взглянув затем на Киру, Андрей обнаружил, что она предпочитает глазами с ним не встречаться. «Все это напоминает хорошую мину при плохой игре», - подумал он. И пожалел, что отказался от мысли взять с собой Малиновского. С ним легче было бы расставить акценты. Он продолжал наблюдать.
Дама с внешностью женщины-министра принесла шампанское. Она разливала его с отвлеченной профессиональной сноровкой, словно занималась этим впервые и по мучительному принуждению, но многолетняя выдержка не позволяла проявлять брезгливость и даже страх. Андрей усмехался. Она боится шампанского, боится музыки, боится ярких, пахнущих опасностью потери контроля над чем бы то ни было Милкиных бабОчек, - все это не имеет к ней отношения. И, так как рядом с Воропаевым она выглядит его продолжением, следовательно, и он…
Но здесь - стоп.
Когда он подошел к маленькому кружку у подиума, услышал слова матери, сказанные шутливым сетующим тоном:
- Ай-яй, Милко, как нехорошо так долго не иметь музы… Как же твой… ну, как же его… Рональд? мог оставить тебя?
- Маргариточка, солнце мОе, не представляю, о чем вы… Рональд вдохновляет меня, как и прежде, чем больше я страдаю от его невнИмания - тем больше вдохновляюсь…
- Правда? А что же тогда коллекция такая… гладкая? Спокойная, ровная… Без экспрессии, без тайных страстей?
В наступившей тишине секретарь Воропаева обходила с подносом присутствующих… Милко взорвался внезапно, с жалобой, со страданием в голосе: эти обвинения беспочвенны, Милко летел мыслью выше облаков!.. Кто виноват? Да эти ремесленники, которые лишают его крыльев, кромсают горячее сердце художника на устаревших станках!.. Маргарита тактично перевела разговор. Но по лицу старшего Жданова ясно было, что это лишь отсрочка…
- Маленький праздник? - улыбнулся он подходящему с бокалом в руке Александру, который и в присутствии отца-основателя лишался отчества, не только в выходные. Но как раз перед презентацией у Александра Юрьевича произошла встреча с посетителем из его министерского прошлого, и настроение у него было хорошее, решительное: ему, кажется, удалось взять реванш в одной давней истории, и жизнь виделась ему торжеством справедливости. Впрочем, он всегда в это верил.
- Ну, праздновать по-настоящему еще рано, - невозмутимо, словно ничего не произошло, ответил он. - Но мы на пути. На пути! Правда, Кира? - Он улыбнулся и обнял сестру за плечи. Она отвернулась от его настойчивого выжидательного взгляда и тоже улыбнулась. В свете недавнего инцидента всем ее улыбка показалась напряженной.
- Но, как я понимаю, и после официальной презентации настоящего праздника не будет? - продолжал сдержанно улыбаться Павел Олегович…
Александр кивнул, покачал головой… снова кивнул. Волнения он, казалось, не испытывал. И даже напряжение, невольно овладевшее тесным кружком акционеров, связавшее их, не затронуло его.
- В рабочем порядке, Пал Олегыч, - сказал он. - Да, эта коллекция прорывом не станет. И даже событием. Но мы нащупываем верный путь, идем к цели - вдумчиво и осторожно, и в такой ситуации резкие скачки вредны…
- В какой-то степени ты прав. - И после паузы Жданов добавил, чуть выставив вперед руку с бокалом, словно хотел подчеркнуть свои слова: - Но только при условии, что мы сейчас действительно на верном пути.
Маргарита с настороженным интересом взглянула на мужа, но он продолжать смотреть Александру в глаза.
- …а без новых, усовершенствованных станков - тупик, я ведь правильно понимаю?
Это было самое неприятное, чего опасался Александр, чего заранее ожидал с раздражением. И, как бы ни готовился, мимолетного, полного досады инстинктивного взгляда в сторону - на Андрея - избежать не смог.
Единственным выходом было такое же прямое признание ошибки - ошибки «в рабочем порядке».
- Да, - небрежно подтвердил он, справившись с замешательством. - Я не отказываюсь от курса строжайшей экономии, но придется «прижаться» в другом направлении и несколько станков все же приобрести. Это решаемо, и мы уже работаем над этим, Пал Олегыч! Если хотите, в конце следующей недели покажу вам результаты…
- Нет-нет, - отпивая шампанское, покачал головой Жданов. - Работай спокойно, я не буду по любому поводу тревожить тебя. Только… - И еще один мимолетный взгляд, в ту же сторону, на Андрея, молчаливого статиста, наблюдающего за героями на авансцене. - Замечу только, что антикризисный план уже есть и изобретать колесо не надо. Надо только, как ты сказал, вдумчиво проработать каждый пункт…
- Можете не сомневаться, так и будет, - спасительно вступила из тени вкрадчивая скрипка Ветров, и кружок рассеялся, облегченно расступился…
Они еще выпили по глотку, Андрей обменялся с матерью парой незначительных фраз. Она вела себя привычно: вроде бы и тревожилась за него, но прямых вопросов не задавала. Для него это было облегчением, он тоже не был склонен пока к доверительным разговорам. Они поговорят, когда будет что сказать, особенно ему. А то, что она поддерживает его, надеется на его удачу, и так понятно.
Он заметил некоторую перемену и в их с Кирой отношениях. Кира изменилась к нему - изменилась и к его матери. И уже, верно, не так охотно делится с ней. К тому же она сильно сблизилась с его новым окружением, с Иреной Марусовой… Однако, увидев, что мать с Кирой, как в прежние времена, уединились в кабинете, он вынужден был признать, что ошибся. Вероятно, его ввела в заблуждение теперешняя Кирина уравновешенность.
…На прощание, бодро улыбаясь, отец вновь взглянул Воропаеву в глаза.
- Надеюсь, что показ пройдет успешно, - и, задержав его руку в своей руке: - а самое главное - последующая реализация коллекции. Помни, Саша: мы сейчас крупных потерь позволить себе не можем.
Александр мужественно улыбался, хоть по лицу и перекатилась пара твердых камешков-желваков. Что этот старикашка себе позволяет? Уж не думает ли он, что лучше него знает, как надо управляться в современных реалиях с компанией? Андрей снова усмехнулся. А ведь раньше он принимал эту грозность за чистую монету. Нервничал, волновался. Теперь убедился, что это признак страха, неуверенности в себе… Чтобы увидеть, нужно было отойти подальше, взглянуть на все со стороны.
Когда Ждановы ушли, Ветров ослабил галстук… На лбу у него блестели капельки пота.
- Вот черт, вроде и не виноваты ни в чем, и уличить не в чем, а здорово эти инспекции нервы мотают!
- Да уж… но погоди, дружок. Мы еще заставим их самих нервничать… замирать от восхищения… дрожать, Ярослав, дрожать!
Ярослав поглядел на начальника. Всегда интересно было знать, сколько серьезного в этих его бравадах. Клубок детских и юношеских переживаний, который уже не распутать, привел к желанию повелевать и властвовать - но никого в этом гибком переливающемся мире, кроме него самого, сознательного слабака Ярослава, не могло это по-настоящему напугать. Вот министерский кабинет Воропаева - это другое. Там его принимали более чем всерьез. А здесь… Ярослав внимательно наблюдал за всеми. К его выходкам относятся немного снисходительно, со скидкой, даже младший Жданов уже, похоже. Вероятно, жалеют из-за случившегося с родителями, из-за дружбы с ними. Да и к странному характеру его привыкли. Но…
Ярослав снова ощутил холодок нехорошего предчувствия. В первый раз это случилось утром, когда он пробежал глазами, хоть и бегло, по цифрам состояния дел и пришел в замешательство. Денег на счетах почти нет. Все вложено в производство этой проходной коллекции.
Сняв галстук совсем и сунув его в карман, он тряхнул головой и постарался предчувствие отогнать. В конце концов, этот истерик, обрусевший югослав двух метров росту, действительно талантлив. Может, и правда от его творений идут какие-то флюиды? И кто знает, как они подействуют на оптового покупателя? А на показ Александр Юрьич денег не пожалел. Представительские мероприятия были у него в приоритетах. Может, привет кому-то из прошлого передавал?.. Ладно, Ветрову до этого нет дела. Он думал о Милко, о влиянии его сильных биоритмов. В пирамидку бы его какую-нибудь, в самый ее центр, - снять сливки, пока все не отошли от «волшебства» и не поняли, что их обвели вокруг пальца…
***
Из Катиного окна немножко виден город.
До той черты, где плотным частоколом заслоняют горизонт высотные новостройки, просторно лежат серые, испещренные цветными пятнышками автомобилей ленты дорог, еще юные светло-зеленые купы деревьев, дома, дома… Поднимая голову от своего стола, Катя вглядывается в широкую, открывающуюся за огромным окном-стеной даль. Она не мечтает, не думает. Она привыкает. К жизни, в которой есть Андрей Жданов, и к себе, научившейся жить без ненависти и обид.
Иногда, снова опустив голову, она не возвращается к «мыши» и монитору или телефонной трубке, а вынимает из верхнего ящика стола тетрадь в твердом переплете. Переплет-то твердый, но благодаря тканевой закладке палец легко и мягко открывает нужную страницу… Иногда Катя перечитывает, иногда пишет. Ей еще это нужно. Но она уже готовится к тому времени, когда научится обходиться без дневника. Она уже поняла: всему на свете свое время.
Все это - город и ее тетрадь - орбита дальняя. Но есть еще и ближняя: порой, когда она смотрит в окно, ее привлекает будничный, звучащий самой лучшей музыкою шум. Шум, производимый строителями и строительной техникой: там, где-то слева, перестраивается крыло. Вот уже несколько недель кипит работа: грязь, мусор, пыль, размытые грузовиками колеи - часто идут дожди. Но все знают, что после того, как строительство завершится, левая сторона здания и площадки заживет обновленной жизнью - и уже остальная часть будет равняться на нее. В цеху, который расширяют, работает только половина; машины и станки плотно приставлены друг к другу, работницы едва протискиваются между ними, касаясь боками. Временное неудобство - зарплаты тоже «потеснились» - компенсируется ожиданием перемен… Если сам шеф едет в Германию за станком, значит, ветер перемен уже овевает фирму и, подобно птице, приземлившейся для отдыха на вершину холма, она скоро расправит подлеченные крылья и взлетит…
Иногда Катя видит в окно и Андрея. Он разговаривает со строителями или с Пал Палычем, заведующим производством, или просто стоит один, заложив руки в карманы, смотрит, как идет перепланировка, и думает о том, правильно ли делает и как сделать еще лучше. Катя знает, о чем он думает, потому что, возвращаясь в офис, он часто сразу заходит к ней. Не прямо к ней, разумеется, - в финотдел, но как-то так получается, что в конце концов он сидит напротив, подвинув стул совсем близко к ее столу и спрашивает, слушает, отвечает. Он забывается и не замечает никого, поэтому она должна быть особенно внимательна - за двоих. Она знает, что Ирена Владимировна приятельствует с Кирой, - но не может же она сказать Андрею, чтобы он был осторожней, чтобы реже заходил? Нет, они не говорят об этом, не говорят о себе, о прошлом. Они учатся жить в настоящем. И из ее снов уходит беспощадный размеренный звук - будто папа выбивает ковер.
…А иногда, стоя там, на площадке, Андрей внезапно оборачивается и поднимает голову к окнам. И тогда она резко отводит глаза, отворачивается к компьютеру, а то и совсем встает из-за стола, сделать кофе или положить Свете на стол платежку. И, возвратившись, бросает робкий взгляд в окно и уже никого не находит…
Андрей стоит в стеклянных дверях.
- Катя, зайдите ко мне, пожалуйста, - говорит он озабоченно и, не задерживаясь, проходит дальше, в своей кабинет. В его кабинете они тоже говорят о делах, не только о «Фэшн текстиль», но и о «Зималетто» - ни с кем больше, не считая Романа Дмитрича, Андрей не может об этом говорить. Иногда она увлекается и по старой безопасной памяти склоняется над какой-нибудь бумагой, лежащей перед ним. Он начинает говорить вполголоса… Его дыхание… Его запах… Опомнившись, она выпрямляется и отходит от стола. А потом, дома, вдруг возьмет и погладит маму по руке или как-то особенно тепло улыбнется Коле, и тот удивится…
А однажды у нее был и другой посетитель: Малиновский. Нет, она видится с ним, конечно, и даже ведет более-менее конфиденциальные разговоры - разговоры о «Зималетто» с полным правом теперь можно такими назвать. Но наедине они не остаются никогда. Он вошел, оседлал перевернутый спинкой вперед стул и время от времени похлопывал ладонями по спинке. Катя подумала: это щит. Он закрывается от нее, он все помнит. Но оказалось, что он не боится вспоминать: задав пару вопросов ни о чем, спросил вдруг, не знает ли она, что было с Андреем, когда она уехала. И, почти не раздумывая, неожиданно для самой себя, она сказала: знаю. Только не стала разъяснять, что знала и без всякого видео, чувствовала там, в Египте, «в далекой жаркой Африке», где, по словам Юлианы, ей уже не могли предъявить счетов: ему плохо. Но усилием прогоняла жалость. А увидев белое, залитое красным (его рубашка!), прогонять уже не смогла. Все так просто, Роман Дмитрич… но вам этих подробностей знать не обязательно. Если уж она с Андреем об этом молчит…
Она ясно читала в светлых лукавых глазах Малиновского: теперь что ж - грехи замаливаешь, бывшая обезьянка?.. Он как-то очень настойчиво пытался что-то про нее понять. И даже намекнул на Мишу… Но она быстро оборвала эти намеки. Они были для нее болезненны, и не Малиновскому об этом говорить. Она все еще чувствовала рядом с ним внутри холод. Мертвый, слепой, безысходный. Но сил бороться с этим холодом не было - слишком долго она боролась с теплом.
Теперь весь вид Андрея, открытый взгляд ясно говорили: он знает, что она простила его. Это было главным. А струйку своей тоски в этом теплом примирительном течении она привычно прятала. Иногда горько иронизируя над собой: как дворнику Ильфа и Петрова - очки - тоска была ей не нужна, но, как и дворник, привыкла и носила с удовольствием… Но как же по заказу избавиться от тоски? Главное - прятать ее, прятать глубже. Даже если Клочкова ничего не напутала и он действительно когда-то сказал Кире правду… все прошло. Все прошло? И он снова с Кирой. Вот и в этот вечер, накануне своего отъезда, он уехал с заглянувшей к ним в офис Кирой, - а Катя, как всегда, пошла домой одна…
Но, выйдя из офиса, обнаружила, что и Андрей не уехал, и ей не придется просто так уйти. На площадке перед крыльцом почти сдвинулись капотами две машины - у одной из них стояли Андрей с Кирой, стояли как-то странно, далеко друг от друга, почти неподвижно, - а у другой, с которой она не успела познакомиться, ее ждал Миша… Кате захотелось и накричать, и броситься к нему. Наконец-то что-то понятное, управляемое в веренице полных волнения и напряжения дней! И она искренне обрадовалась ему, но, пока Андрей с Кирой не сели в машину, не почувствовала себя в безопасности. Миша поделился радостью - ему предлагают ехать в Питер, открыть там ресторан. Не колеблясь долго, он предложил и ей съездить. Для начала просто оценить обстановку, просмотреть документацию. Но ведь может так случиться, что ей захочется остаться? Он ведь видит: на ней лица нет. Работа в этой фирме не приносит ей радости.
- Миша, я сюда устроилась не для радости. У меня были вполне определенные цели.
- Ну, а я предлагаю тебе радость, - не споря, настойчиво и напряженно улыбнулся он. - Ты же своих целей достигла? Ничто не мешает тебе уйти.
Не отвечая, она смотрела на него. Достигла? Если даже так… зачем же ее торопят, подгоняют ее?
- Миша, я не могу… пока не могу уйти, - она провела рукой по его предплечью…
Он напрягся еще больше, отвернулся - с грустью, с сожалением улыбнулся.
- Ты все еще…
- Нет, Миша: не надо, - твердо оборвала его она. Она больше не позволит говорить вслух то, что прячет. Это очень больно… даже когда не она сама, а кто-то другой вынимает ее тоску.
Приехав домой, она долго вертела в пальцах фигурку наездника… Почему, несмотря на то, что весь он нацелен вперед - такое ощущение, что перед тем, как его отлили, заковали для вечности, - он обернулся назад? Почему такое чувство, что он ничего не забыл, просто - на время - оставил?
***
Они приехали домой поздно - заезжали напоследок к Герману, потом по магазинам. Дыхание весеннего вечера было настолько свежо, настолько определенно, что любое отчаяние показалось бы дешевым, и Андрею хотелось еще пройтись по парку… но он был не один, и пришлось подниматься в квартиру.
- Как я устала!
Кира упала в кресло, откинулась на спинку, прикрыла глаза… Андрей почувствовал возбуждение. Это было естественно: надо же было как-то придушить мелкого тряского чертика, разлетевшегося внутри, как из дробовика расстрелявшего дрожью, когда они отъезжали от офиса, и до сих пор не утихомирившегося. Если уж иначе нельзя…
Он еще раз представил себе Мишу и Катю за тонированными стеклами автомобиля и шагнул к Кире. Она открыла глаза и встретилась с ним взглядом. Опираясь на подлокотники, медленно поднялась, прижалась… Он обнял ее и осторожно поцеловал край щеки.
И все. Он тщетно вызывал в воображении ее полуобнаженные, перетянутые ажурной резинкой чулков ноги, вид которых вызвал возбуждение, когда она садилась в кресло. Желание улетучилось, словно эфир с поверхности, на которую нечаянно пролился. И тоже не удивительно: это был совершенно глупый, обреченный порыв. Порыв обиды и несогласия, относящихся к другой. Там, у машин, ему хотелось взять Катю за руку и посадить в свою машину. А те, кто сейчас рядом с ними, пусть остаются, по раздельности или вдвоем. Если Михаил действительно такой ангел, почему бы Кире не попробовать. Да, он нес в мыслях околесицу, но в те минуты ему было все равно - только бы не оборвалась связь, протянувшаяся между ним и Катей за это время. Они так кропотливо, так бережно налаживали ее, так ясно уже начинали видеть друг друга, и опять рой сомнений, черных бабочек, застилает глаза. Шел по твердой ровной дороге, которая становилась все шире, и вдруг, без предупреждения и указателя, за одним из деревьев - гниль, болота, непролазная топь. Еще утром они говорили о «Зималетто», еще утром были связаны… «Андрей, чего мы ждем? Садись!» - нетерпеливо и беспомощно звала его Кира. «Да-да… мне еще нужно кое-что Кате сказать», - пробормотал он, не слыша ее, не отрываясь от Катиного лица, от ее взгляда на Мишу.
И шагнул уже туда, к ним, но оклик Киры отрезвил его. «Андрей!..» - в отчаянии крикнула она, и он, не сознавая, что именно его остановило, - остановился, повернулся, сел в машину… Но уехать, пока те, другие, не уехали, не мог.
…Кира прерывисто вздохнула. Отстранилась. Погладила его по спине и опять заглянула в глаза.
- Я забыла телефон в сумке. Пойду принесу.
Она вышла, а он сел в кресло и сидел не шевелясь, и в ушах стоял ее тихий голос. Через минуту Кира снова появилась в дверях.
- Андрюша, я, оказывается, оставила его в машине. Я скоро. Ты отдохни пока.
…Сколько еще он будет играть роль сердобольного хозяина? Какой смысл в такой жизни вдвоем? Ведь она плачет там, в машине… Ничего у них не получается и не получится. Но что это за любовь у него? Разве раньше он не любил Киру и разве любил ее - так?
Идиотизм, говорит Малиновский. Но этот «идиотизм» не ломает его, делает сильнее. Сколько гордого одобрения, сколько поощрения в Катиных глазах. И, хоть между ними еще не сказано ни слова, все яснее становилось для обоих: они любят друг друга. И вот снова, опасность ее бегства! И поездка уже не радовала его.
А поначалу он даже обрадовался возможности уехать, дать Кате отдохнуть от этой определенной неопределенности… Эта мысль пришла Герману в голову внезапно. Они обсуждали условия и сроки поставок, и вдруг Полянский произнес:
- А почему бы тебе не поехать со мной? Посмотришь на месте свой станок, проследишь за отгрузкой. И вообще, посмотришь, как они работают. В твоем свободном плавании это лишним не будет.
На какой-то миг Андрей представил себе утро, день без Кати и фирмы, и сердцу стало колко, неспокойно, - но когда в последний раз он был по-настоящему спокоен? Он знает ответ: в ночь, проведенную с нею. А если это невозможно - то какая разница, где «беспокоиться». А Катя передохнет, и за фирму он спокоен, пока она работает в ней. Он и сам измучился от ее близости-недостижимости, от того, что отдаляется от Киры, не желая этого, все сильней. Катя знала, что делала, когда пыталась отделить все личное каменной стеной. Стеклянной… ведь, даже не находясь в офисе, он может видеть ее. Ее головка в окне - он не сможет уже без этого. И, уезжая, должен знать, что она там, за окном.
Сказать ей об этом?.. С Кирой они попрощаются рано утром, но Катю он еще увидит, заехав в офис перед аэропортом. Не оставлять же ее на этого чистенького, во всех отношениях свободного пирожкопека…
А если не оставить, удержать - привязать к себе, зная, что Киру убить - невозможно?
Теперь он понимал, почему так долго не хотел ничего менять по-настоящему в своих отношениях с Кирой. Его холодной к ней, как мрамор, начинке ее упреки и скандалы были на самом деле нипочем. Он был неуязвим, он был хозяином положения, как бы там порой ни выглядело внешне. Теперь все изменилось, в нем поселился страх - потому что поселилась жалость. Хотела бы та собака, которую он чуть не сбил, чтобы он ее боялся? Едва ли. Как он там сказал Кате: жалость - это хорошо, только когда сам имеешь к этому отношение. Любишь, попросту говоря! Но почему же Киру это не пугает, не отталкивает? И жгли уже, жгли горло слова: Кира, я…
- Андрей, ты не спишь?
- Нет.
- Андрей, давай уедем. Далеко. Даже туда, где холодно.
- Ты же знаешь, я не могу уехать. Раньше бы мог, а теперь - уже нет…
Вздох. Она нащупала под одеялом его руку.
- Знаю. Ты молодец, - не желая замечать двойного смысла в его словах, сказала она. - И я… я ведь еще нужна тебе, правда? Я помогаю тебе и буду помогать всегда.
- Конечно, помогаешь. Конечно, нужна.
Он не смог сказать того, что почти решился сказать. Птичка трепыхнула крылышками, но прутья клетки тут же сомкнулись, зажали до того, что дышать нельзя. Марш на место, негодяйка. Забыла, как, израненная, сама прилетела сюда? Легла, черные пуговки-глазки закрыла, благодарно улыбнулась… А теперь, значит, - клетка?
Он дождался, пока Кира уснет, вынул из портфеля блокнот и ручку и вышел на кухню. Положив листок бумаги на широкий подоконник, при свете луны черкнул несколько строк. Вернувшись в спальню, сунул листок в карман своего пиджака и снова лег в постель.
В который раз подумал: как можно быть счастливым в несчастье? И как может быть так сложно - когда все просто? Запутался в сетях - выпутывайся или смирись. Но почему все время кажется, что существует, что найдется - третий выход?..
Море голосов воробьиных.
Ночь, а как будто ясно.
Так ведь всегда прекрасно.
Ночь, а как будто ясно,
И на устах невинных
Море голосов воробьиных…
***
Утром он положил перед Катей белый конверт. Она вздрогнула и даже как будто отпрянула - если можно медленно отпрянуть, - но вынула из ящика стола какую-то статуэтку и, поднимая на него глаза, сказала:
- Это вам…
Все еще не веря, что она изменила своему правилу не проявлять личного отношения, он посмотрел на то, что она протягивала ему. Маленький наездник, приподнявшийся над седлом. В первую минуту статуэтка показалась ему незначительной. Милой мелочью, знаком внимания, сегодня особенно важного, - и это было действительно дорого для него. Он машинально поправил дужку очков… Борщев ни при чем, как и Кира! Они с Катей ласкают тех, кто сейчас рядом, только потому, что хотели бы так ласкать друг друга. Это замещение так просто - и так чудовищно! Но, во всяком случае, ему нечего бояться, что помешает ей…
Она серьезно смотрела на него…
- Сохраните это. Я надеюсь, это поможет вам… в дороге.
- Спасибо, Катя. По-настоящему мне может помочь только одно. - И он, отвергнув свое прежнее решение (письмо!), придвинулся ближе: - Я не имею никакого права требовать от тебя, от вас… ничего не имею права требовать. И все-таки мне уже будет больно, если, приехав, я не увижу вас. - Он оглянулся на соседний стол, стоявший ближе к двери. Марусова, поглощенная работой, сидела, низко склонив голову.
Катя отвернулась и безразличным тоном сказала:
- Вы увидите меня. Я не собираюсь никуда уходить.
Он просиял. Захлебнулся торжеством.
- Спасибо, Катя!..
И это прозвучало гораздо горячей, чем благодарность за подарок.
Но в самолете, вспоминая странный звонок отца - он позвонил, когда Андрей уже проходил паспортный контроль, с предложением заехать из Берлина в Лондон («на день, не больше, ты давно не был у нас»), - он снова вынул фигурку и долго рассматривал ее. Что-то налаживалось; возникало ощущение, что он не зря остановился, что это не было ошибкой. Его фирма успешно поднимается, выплачивает долги, реформируется производство; он летит в Берлин, чтобы лично проследить за отгрузкой нового оборудования. А еще - он мог бы уже сейчас собрать акционеров и начать доказывать несостоятельность воропаевской стратегии…
На днях он попросил Катю прикинуть, верны ли его расчеты - для того, чтобы исправить ошибку с оборудованием, «Зималетто» понадобится новый большой кредит. Так и было: в текущую неудачную коллекцию вложена бОльшая часть средств и, если она не окупится (что прикинул в свою очередь Малиновский: Воропаев отказался от продления нескольких иностранных договоров, а за границей охотнее приобретали классику, нежели нетерпеливый российский покупатель), - без нового вливания компании не обойтись.
Все трое долго переглядывались. Первым нарушил молчание Андрей, исподлобья, с еле заметной пытливой и взволнованной улыбкой в глазах глядя на Катю:
- «Ника-мода»?.. «Ллойд Моррис»?..
- Другого выхода не вижу, - выпрямляясь, сказала она. - Другие банки в нынешнем состоянии вряд ли пойдут навстречу. Александр Юрьевич наверняка уже думает о том, чтобы обратиться в «Ллойд Моррис».
Любопытно… Забавно даже. Воропаев на месте Кати в «Ллойд Моррис»! Но, в конце концов, что в этом такого? Нормальная необходимость, банки не смогли бы существовать, если бы не выделяли кредитов для бизнеса. В общем, дальше - снова наблюдать…
Но Катины слова о дороге теперь, когда он смотрел на мчащегося во весь опор всадника, имели более глубокий смысл.
А она сама - она простила его, и сердце больше не рвется от вины. И крепнет уверенность, что смертельное равнодушие - не лучше этого счастливого несчастья, как он уже думал какое-то время. Кира. Кира! Теперь уже тянет назад.
Мешает…
Сволочь ты все-таки, Жданов. Давай-ка, сцепи зубы и держи ее, не отпускай.
Она не балласт, не чемодан, который можно бросить. Выйди из самолета и, как только будет можно включить телефон, - позвони ей, хоть хочется набрать совсем другой номер. Вспомни отрешенное любимое лицо и действуй так же. Не в сказке живешь, а жизнь - тяжелая штука. Твое влюбленное подсознание знало это уже тогда, когда запирало Катю на ключ. И потом, когда избрало безопасную тактику сокрушения о подлости - а не признания в том, что могло сокрушить самого. И, когда пришло время, не терял голову, все подготовил, планировал приземляться мягко и в капсуле - пусть ракета сгорает дотла в никому не видимых верхних слоях атмосферы, - но, конечно, просчитался, сгорел сам и сжег все вокруг. В памяти еще свежи переговоры со страховой компанией - так вот, плати теперь, если уж такого договора ни с одной страховой компанией не заключить…
«Я мог бы отдать тебе всю свою жизнь. Сейчас она мне не нужна, и дело не в «Зималетто», как ты, может быть, думаешь, она мне не нужна без тебя. Но забудь о том, что ты узнала, это было глупо. Мне безразлично, что со мной будет, но мне не безразлична ты, Катя. Думай о себе. Андрей»...
-----
* В главе использованы стихи С.Есенина.
Последний раз редактировалось natally 12 апр 2011, 16:11, всего редактировалось 2 раз(а).
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Главный вопрос - что в конце концов перевесит. 
Значит, будем работать...
