|
- 7 -
Машина мягко въехала на холм и остановилась у дверей вестибюля. Роман повернулся.
- Карета доставлена, монсеньор. Можете приступать к свершеньям… только бы башку себе не свернуть. С такими-то планами…
- Радуйся, что есть чем рисковать. Плесенью покрыться всегда успеем. - Андрей взглянул на часы. - Жаль, времени нет, можно было бы еще прогуляться. Обнаружил я здесь одну чудную полянку… Не хочу говорить в офисе. Ладно, пошли…
Они поднялись по ступенькам крыльца, затем на второй этаж. Войдя в клетку Романа, отделенную от его собственной маленькой клетушкой, в которой поливала цветы секретарь Вера (кажется, это было ее основным занятием), Андрей положил портфель на заваленный книгами по маркетингу стол - Малиновский повышал квалификацию и изучал особенности реализации тканей, - и сказал, продолжая прерванный разговор:
- Жалеет она меня, Ромка, жалеет оступившегося мальчонку, вот и все…
- Оступившегося? Так-так… Раньше она тебя таким не считала.
Малиновский бережно снял новую, накануне купленную куртку и стоял, озабоченно рассматривая этикетку.
Андрей присел за его стол, с легкой взволнованной улыбкой оперся кулаком о подбородок.
- Ну-ну. Давай. Что ты еще надумал?
- Раньше она тебя видеть не хотела, за полного подлеца держала… - не поднимая глаз, пробормотал Рома. - А теперь - сам говоришь, жалеет, сочувствует, в помощницы набивается… - Он посмотрел на него, и взгляд его постепенно прояснялся. - Что-то мне подсказывает, Жданов, что она узнала о том, как тебя колбасило после того совета. А еще… а еще, может быть, кто-то напел ей про твою неземную любовь…
- Чушь, - Андрей раздраженно провел ладонями по ребру стола. - Если бы это было так, она бы не отшатывалась от малейшего подозрения, что я сейчас начну о нас говорить.
- Эх, плохо ты знаешь женщин, Жданов. И вообще людей. - Роман наконец оторвался от произведения портновского искусства, повесил его на рогатую вешалку у окна, повернулся. - Знаешь, как людям не хочется признаваться в том, что они оказались не правы? Она ведь уже уверена была, что ты ее использовал, что можно тебя с землей ровнять и не ошибиться. А тут вдруг, как гром среди ясного неба, - бедный, несчастный Андрюша, ждал, искал, страдал… Нет, Жданов, она до последнего будет сопротивляться. Но внутри-то уже червячок завелся. И точит, точит… Плюс твои страдания - она же может думать, что они из-за «Зималетто». Плюс - факт: ты уволился. И все вместе - адская смесь чувства вины и смутных, но непреходящих сомнений. Не удивляюсь, что она тебе это предложила. И не отстанет, пока не согласишься. А ты хочешь, хочешь согласиться… Она это чувствует.
- Какая разница, чего я хочу? Кого это волнует? Не о себе сейчас надо думать. Не нравится мне это пустое сострадание, Рома. Как ты понять не можешь…
- Ну, откуда тебе знать, что оно пустое? Из-за бой-френда нового ее? Так они же мужем с женой себя не объявляли. Хотя, конечно, по ее поведению я тоже думал, что похоронила она свое теплое к тебе отношение… в интимном смысле, конечно. В деловом - уже понятно, что не похоронила. Во всяком случае, реанимировала.
- Мне вообще кажется, что она эти понятия разделила. Как на преграду натыкаюсь, стоит только попробовать заговорить о том, о другом.
- И правильно. И не говори. Пока. Я всегда знал, что она умная…
Стеклянные стены кабинета были облиты розовым светом уходящего солнца. Андрей, подняв голову, смотрел на невозмутимого Романа, стоявшего перед ним в недвусмысленной позе: пора освобождать кресло.
- Ты думаешь, я не сделаю ей хуже, если соглашусь? - не двигаясь, спросил он.
Роман на мгновение подался вперед, словно споткнулся, и, вернув равновесие, пожал плечами.
- Если теплое отношение все-таки существует, может, и сделаешь… себе, - добавил он. - Жизнь-то уже наладилась, а тут опять Пушкарева. А с другой стороны, фирму действительно надо поднимать, а ее присутствие здесь - почти гарантия. Только при условии, что ты будешь очень осторожен, чтобы опять, не дай бог, ее не рассердить… - Увидев полыхнувший взгляд Андрея, усмехнулся. - Не знаю, Андрей, поступай, как считаешь нужным. В твоих женщинах сам черт ногу сломит. Ты не забывай, что Кира тоже отомстить может. И не тебе - Катеньке твоей… Она-то такая добрая только потому, что надеется - ты к Пушкаревой не вернешься… Так что…
Нахмурившись, подхватив портфель и куртку, Андрей пошел в свой кабинет. Но у двери обернулся:
- Позвони, когда соберешься уходить. В цех еще разок зайдем.
Не поднимая головы от своих фолиантов, Роман взметнул и прочно утвердил в воздухе щит из ладони: за меня-то можешь не беспокоиться…
В кабинете его ждала диаграмма продаж, составленная ими после утреннего совещания, но мысли о том, что они обсуждали за обедом в ресторане и после, уже прогрызли слишком широкий тоннель, чтобы от них могло отвлечь даже самое главное. Разговор с Кирой, неожиданный и мучительный, хоть и длился всего минут десять; встреча с отцом - встреча в новом статусе, словно их последнюю встречу и эту разделяло несколько лет; разговор с Германом, внесший смятение в его спокойную, почти ничем еще не поколебленную решимость в отношении «Зималетто» - просто наблюдать. Значит, Кира была права в своих случайных намеках? И не права, когда, опомнившись, уверяла его, что в «Зималетто» все хорошо? В любом случае, он так и молчал с ней об этом…
Впрочем, Сашка и считает, наверное, что все хорошо. Он ломает наработанное предшественником, которому не доверяет ни капли, - ломает пока вслепую, просто потому, что все сделанное Андреем по определению плохо. Но, возможно, пройдет время, и Воропаев уже осознанно будет вычеркивать из составленного ими антикризисного плана пункт за пунктом - возможно, его собственный план на самом деле окажется рентабельней и целесообразнее…
Листая укрупненную диаграмму, глядя на то, как оранжевые и зеленые сегменты сменяют друг друга, он вынул из кармана скомканный кусочек фотографической бумаги. Зачем он сохранил это? Со сморщенной, стертой на заломах глянцевой поверхности на него глядела Катя… Он провел пальцем по изображению. Рентабельнее и целесообразнее, чем она? Для этого Ветрову надо было стать ею и даже опередить ее. Возможно это? Почему он так боится сказать себе правду? Боится снова оказаться задиристым мальчишкой, уверенным в поражении соперника - только потому, что он - соперник?
Но существуют же и объективные вещи… И он знает, что план, который они составили в свое время, оптимален. Впрочем, отец, кажется, выдал Воропаеву карт-бланш. Решил верить в результат, не вдаваясь в звенья подробностей. И, когда замочек с тихим щелканьем сомкнется, улыбнется и скажет: я верил в тебя, Александр. А если не сомкнется? Ну, он такой возможности не допускает. Он чувствует в Воропаеве свою собственную энергию, свой собственный кровоток; «тише едешь, дальше будешь» - гласит этот незамысловатый принцип… Это называется «доверять, как самому себе». А его, Андрея своего, он опасался, понятно. Кто знает, что выбросит этот безрассудный, хрипящий ноздрями, нетерпеливо перебирающий ногами жеребец. Что-то здесь правда, что-то - нет, но у папы всегда был свой собственный взгляд на мир, и переубедить его невозможно. До недавних пор Андрею и в голову не приходило кого-либо переубеждать, чужие заблуждения иногда даже удобны… Вот они все и посмотрят, что он может - без папы-мамы-невесты, вот пусть и попробует - так сейчас рассуждает отец. И, если ЕГО замочек с громким звуком защелкнется, - он первый пожмет сыну руку. А если нет? О, отец в этом почти не сомневается. И тогда он поможет ему. Неохотно, вздыхая, но поможет. Так же вздыхая и неохотно он пообещал ему это… Не отвечая, Андрей усмехнулся. Никакой помощи от отца - он не примет. Иначе в том, что он затеял, нет никакого смысла.
Значит, надо просто сделать все возможное и невозможное, чтобы это предотвратить.
В шесть часов они с Малиновским спустились в цех. Сегодня утром с бывшим владельцем они были здесь, сейчас осматривались уже немного с другим чувством. Андрей смотрел на станки, рабочих, привыкая к сознанию, что отвечает за все это - единолично и без всякой страховки. Малиновский бродил среди станков и свыкался с улыбчивыми лицами за ними - другого пути нет, придется работать с данным материалом… Материал, надо сказать, улыбался новому начальству с большим воодушевлением…
Завпроизводством, огромный мужик, не устававший сетовать, что не попал в клуб, где персонал знакомился с Андреем, но пообещавший разгромить его на теннисном корте в другое время, еще раз показал им «провисания» в оборудовании. Таких провисаний, слабых мест, было много. Чтобы производить, к примеру, новейшую модификацию набивного крепдешина, нужно было приобрести и освоить тоже совершенно новый немецкий станок.
- Такой станок есть уже у многих фирм, - говорил Пал Палыч, больше похожий на охранника или телохранителя, нежели на заведующего производством. - А крепдешин становится все более популярен - себестоимость невысокая при отличном качестве - натуральный шелк. Но если мы получим станок в ближайшее время и серьезно возьмемся за освоение, есть шанс наверстать…
- Получим и возьмемся, - пожимая здоровенную ладонь на прощание, заверил Андрей. Час назад у него состоялся разговор с финдиректором Марусовой, и она подтвердила, что, если фирма будет работать в усиленном режиме, лишний толковый человек в ее отделе будет большим подспорьем…
Андрей проводил Малиновского и, еще немного постояв на площадке, не вернулся в здание, а двинулся налево и, перемахнув через невысокую ограду площадки, поднялся по холму. Здесь, в плотном окружении деревьев, обнаружил он недавно небольшую круглую лужайку, окультуренную, со скамьями, обсаженными с тыльной стороны кустарниками можжевельника. На спинку одной из них он сейчас присел. Стоял тихий весенний вечер, и, хоть солнце уже зашло, было светло и тепло.
Он вспомнил свой разговор с Кирой. Как и тогда, защемило сердце. Он был удивлен и растроган. К такому самопожертвованию с ее стороны даже в их новой реальности он не был готов.
- Я просто хочу, чтобы у тебя все получилось, - сказала Кира. - Ты знаешь, я не склонна доверять этой женщине, она принесла тебе только беды. Но если ты считаешь, что она может помочь твоей фирме, то… я приму любое твое решение.
Он вначале растерялся, подумал - неужели Катя обращалась к ней, но потом выдохнул: Зорькин, конечно; два длинных языка - Зорькина и Клочковой - сослужили ему сомнительную службу… Его передергивало при мысли о том, как могла отреагировать Кира раньше. Да и сейчас… Он смотрел на нее, и толчками взволнованной крови бились в горле слова: дурочка, что ты делаешь. Я же люблю ее, я не могу без нее. Ты не устаешь следить за собой, ты даже просыпаешься раньше только для того, чтобы, когда я открою глаза, выглядеть свежей и подтянутой, - а я хочу видеть ее заспанной и в простом халате, и чтобы его нижняя петелька была чуть-чуть надорвана, и она всё забывала ее зашить, и пуговичка выпадала, расстегивалась… Уверена ты в том, что отказаться от этого, отказываться каждый час, каждую минуту - под силу мне?..
Но, в общем, он понимал, что ей известно все это. Испытывая горькое восхищение перед лицом такого отречения и жалость к ней от того, что отречение это - часть борьбы за него, он слушал ее слова о том, что он живет ради дела, что не может без него, и продолжал думать о Кате: о том, как она себя чувствует, что делает сейчас, и о том уже, как позвонит ей.
Ради чего он живет? Да ради одной только девочки, которую Кира ненавидит, но приносит себя в жертву… Пока не видел ее, мужался и думал, что чем-то можно заменить, а сейчас знает: без нее ничего не важно. Все так просто и в то же время запуталось. Как, как ему разлюбить ее? В день, когда он был у нее в последний раз и они гуляли, увидев ту скамейку у арки, он вдруг понял, что, стоит им коснуться теплых, крепких, свежевыкрашенных по-весеннему досок - и ему будет не остановить себя, и плевать на день на дворе, на боль, на Киру, на все на свете… так бывает: в полной тьме сознания, не спрашивая имени, не разбираясь… а самое главное было то, что он был почему-то уверен: Катя не оттолкнет его, она хочет этого так же, как он. И первых, осторожных прикосновений не было бы в тот раз между ними… только позже, если бы было это «позже»… Так долго копившаяся нежность снесла бы плотину, смела все препятствия, нужные, разжигающие - в другое время…
Даже сейчас, при простом воспоминании, при мысли о том, как ее губы тянулись бы к нему и одновременно уклонялись - подобно тому, как она качает головой, соглашаясь, - а он ловил бы ее и так и не пленил, и не насытился бы до конца, - по спине ползет змейка пота, и лоб покрывает испарина, и надо снимать, протирать очки… Стихия желания затапливает берега неистово бунтующего против одиночества сердца… Да, воздержание. Да, природа. Но, даже в таком состоянии, он не может просто взять другое - то, что рядом, то, что дает себя, то, что, в конце концов, он уже давно взял сам… Потому что желание другого - преходяще, потому что оно изведано, потому что, когда все останется позади, -
этого
не захочется
еще
сильнее.
…Тогда, с Кирой, он отвернулся и просто потому, что каждое слово давалось с болезненным усилием, сказал их всего лишь несколько, этих слов.
- Спасибо, Кирюш. Ты самая лучшая. Я никогда не забуду, как ты понимала и помогала мне.
Ловушка захлопнулась. Что толку, что Катя вернется? Она будет дальше, чем тогда, когда уехала в свой Египет. Так что определенная логика в Кирином поведении была…
Налетел ветер, деревья оживились, тревожно, одушевленно зашептали… Андрей поднял голову к небу. На лицо упала капля. Но усиливающийся ветер быстро проносил дымную гематому тучи на запад; скоро темнеющее небо выздоровело, прояснилось, и ветер стих.
Он опустил голову и обнаружил, что держит в руках телефон. Когда он достал его? Да он и не выпускал его с тех пор, когда обещал Кате позвонить с решением.
Собрав все силы, чтоб голос звучал непринужденно, он сказал: «Катюш, привет! Вот, я звоню, как обещал. Как ты? Это хорошо, Кать. Ты можешь приехать - послезавтра? Завтра я целый день проведу со строителями, хотим понять, можно ли перестроить крыло, чтобы расширить цех…А в четверг жду тебя. В девять удобно? Тогда записывай адрес… Да, это совсем близко. Ну… до встречи? - И, добавив уже тише, но так же бодро: - Не болей», - снова опустил руку с телефоном на колени. Огляделся… Так непривычно будет видеть ее вне «Зималетто». Но они с Малиновским так быстро и органично слились с «Фэшн текстиль», что кажется - всю жизнь здесь провели. Даже эта лужайка кажется ему старым, добрым, знакомым местом. Может быть, когда-нибудь он уже был здесь, просто забыл.
Перед тем, как уйти, он еще раз, уже без волнения воспользовался телефоном. Кира ждала его. В конце концов, это не так уж скверно, когда тебя кто-то ждет! И, тут же радостно подумав о том, что расскажет о Полянском - Кате, и не замечая, что улыбается, он уже легко поднялся со скамьи и пошел к машине.
***
В дверь просунулась головенка Ивана Васильевича. Президент и финдиректор одновременно повернулись к нему. Маленьким мальчиком Ярослав втягивал голову в плечи, глядя, как телевизионный д'Артаньян обривает наголо кардинальского человечка, - видя начальника производства «Зималетто», он так же невольно всегда пригибался: чем-то Иван Васильевич ему этого человека напоминал. Возможно, длинными жидкими волосенками, прикрывающими лысый череп, - такое было ощущение, что какой-то д’Артаньян основательно потрепал начальника производства…
Иван Васильич подошел и вывалил на стол стопку кожаных, тисненых логотипом «Зималетто» файлов с эскизами. Эти эскизы были одобрены Александром Юрьевичем и отправлены на производство, чтобы сшить пробные модели для внутренней презентации (в былые времена Александр Юрьевич неизменно-традиционно посещал такие презентации; теперь он мечтал ответно заполучить на нее Андрея).
…- Ничего не выйдет, - без предисловий выпалил «тайный полицейский кардинала». - Сшить это нет никакой возможности.
Александр Юрьевич и Ярослав медленно переглянулись.
- Вы, милейший, хотя бы поздоровались… - своим обычным тихим угрожающим тоном проговорил президент.
- А что здоровайся, что нет, результат всё один: тут такое понарисовано, что на наших станках произвести - утопия! - Иван Васильевич к угрозам был нечувствителен и почти ничего в этой жизни не боялся. Разве что инквизиции? Но было у него ощущение, что этот сердитый человек только прикидывается инквизитором…
Выяснилось, что дизайнерская мысль совершенно не считалась с производственными реалиями и, окрыленная новыми тенденциями, ничем не ограниченная, свободная, - рвалась в самую высь. Но, увы, более чем на бумаге этих высей достигнуть не получалось, по скучной, но неумолимой причине: отсутствии необходимой производственной базы. Станки, которые годами обеспечивали «Зималетто» стабильный доход, превращались теперь лишь в основу, которой, разумеется, недостаточно для завоевания рынка. В коллекции Милко и таких, «базовых», моделей хватало, но стержнем, сердцем и душой коллекции были как раз эти новые, невоспроизводимые модели, а без них конкуренты грозили освоить и былую аудиторию «Зималетто».
Александр Юрьевич сжал руку в кулак и велел позвать Милко. Тот явился с мстительной улыбочкой на лице.
- А я говорил, что твоя экономия - это ремесленничество! Попался? Не слушал меня! А я не рЕмесленник, я хУдожник!
- Так, слушай, художник: завтра представишь нам такие же креативные модели, но с учетом имеющегося оборудования, понял?
Милко даже прищурился от удовольствия и, отойдя на шаг, встал, подбоченясь.
- Будешь своей секрЕтарше распоряжения отдавать, понял? А я не умею творить в режиме экономии, тебе надо - ты и «представляй». А Милко уйдет в компанию, где ценят твОрцов и не жалеют денег на пОлет мысли…
Александр Юрьевич побагровел, затем побелел, а Милко в кабинете уже не было. Неразжимаемым кулаком он поводил в воздухе, затем - медленно смел со стола файлы с эскизами…
- Ярослав, звони этому петуху на производство: будем шить коллекцию с классическими моделями, - каждое слово падало, как булыжник, а пропадало - в пустоте… - Классика всегда в цене. Беспроигрышно!!..
- Александр Юрьич, нам бы маркетолога… - робко подал голосок Ярослав. - Просчитать, пойдет ли на рынке такая коллекция…
Всем корпусом развернулся к нему президент.
- Я - сам - себе маркетолог… - Вероятно, воспоминание о пустующем кабинете Малиновского и ему не давало покоя. Иначе бы он так не волновался, подумал Ярослав. - И я говорю - пойдет…
Ярослав вздохнул. «Ну, если вы говорите…»
Кире о решении брата стало известно лишь назавтра, когда базовые модели уже были запущены в производство и он зашел к ней в кабинет, чтобы передать привет и приглашение на внутреннюю презентацию - для Андрея.
Кира почти буквально схватилась за голову.
- Саша, нельзя вот так просто взять и отказаться от авангардных моделей! Они будут представлять коллекцию, заинтересуют, привлекут покупателя в магазин! Ни один оптовик не приобретет такую серую коллекцию! Как ты не понимаешь, что сейчас без этого нельзя? Ты видел, что привозит из Италии и шьет «Фантана»? Да те же «Креоне» и «Месхи», и даже «Красная коммунарка» уже вышивку применяет, а ты предлагаешь по-прежнему на аппликациях выживать?
- Сестренка, хоть ты избавь меня от этой головной боли! Вам легко говорить, вы же не знаете, чего все это стоит, во что ввязывался твой Андрюша, решаясь на такие контракты! Да чтобы окупить такое оборудование, надо две… три… пять коллекций выпустить! А у нас нет такого времени! Нам надо компанию из лап подставной фирмы вызволять!
- И все-таки у нас нет другого выхода, - холодно и твердо сказала Кира. - Андрей очень хорошо понимал, что без нового оборудования «Зималетто» не прорвется. И, несмотря ни на что, мы оставались самым востребованным брендом. А что касается окупания - так существуют же разные способы… Андрей выбрал лизинг - самый щадящий, насколько я знаю…
- Что ты все заладила, Андрей да Андрей. Ты мое мнение на его счет знаешь. Даже не собираюсь тратить время на то, что этот идиот сделал или собирался сделать…
- И напрасно, - по-прежнему хладнокровно, решив не реагировать на «идиота», перебила Кира. - Ты ужЕ видишь плоды своего отношения. Отказавшись от сотрудничества с «Севен-груп», ты лишил коллекцию того, благодаря чему она должна реализоваться. Я очень сомневаюсь, что для успешной реализации достаточно классики… В любом случае тебе нужна консультация специалиста, без маркетолога компания долго оставаться не может…
Они так и не договорились. У Киры внутри нарастала тревожность. В том числе и от того, что она сама будет выглядеть глупо, выбрав когда-то стратегию брата и став причиной отстранения Андрея от дел «Зималетто». И доказать состоятельность Александра для нее было делом личным, не только касающимся родительской компании… Кроме того, неизвестно, как повернется ситуация, если ошибки Саши будут иметь последствия и выйдут из ранга внутренних. Возможно, снова встанет вопрос о привлечении Андрея… возвращении… а в их жизнь снова вернулась Пушкарева… Нет, он не должен настолько окрепнуть, вернуть себе все утраченные позиции. Она станет просто не нужна ему! Отпадет, отшелушится, как отмерший ошметок кожи - от зажившей раны! Сделает свое дело, как временная подпорка, как строительные леса, которые убирают, едва строительство завершится, чтобы явить миру новое ослепительное произведение архитектуры… Она не согласна. Она - живая и хочет, чтобы ее уважали и с ней считались, а не разбирали, как ненужную больше промежуточную конструкцию…
Промучившись весь вечер и так ни на что и не решившись, она приняла соломоново решение: поговорить с Маргаритой. Возможно, эта опытная, невозмутимая оптимистка поможет ей взглянуть на все под другим углом; возможно, ей мешает то, что для нее здесь слишком много личного…
- Ты весь вечер думаешь о чем-то. Случилось что-нибудь? - заметил Андрей.
- Да нет… нет, что ты. Все в порядке, - она постаралась сделать беспечный вид. Не могла же она знать, что он сейчас думает о том же…
И то, что она никогда этого не понимала, останавливало его говорить об этом - с ней.
… - Вы уверены, Андрей Палыч? Уверены, что новая партия не поступала?
- Уверен, Катя. Согласись, трудно по-другому толковать такое определенное сообщение… Германа очень расстроил отказ Воропаева от наших договоренностей.
Катино лицо осунулось. Нахмурившись, растерянно, она вглядывалась в бумаги, которые вынула из своей сумки, едва он сказал ей о Полянском.
Наконец она подняла глаза.
- Что это у тебя, Кать? - мягко спросил он, наблюдавший, не отрываясь, за ней все это время.
- Справка о банковских операциях и отчет об общем состоянии дел…
С невыразимым изумлением он узнал, что из «Зималетто» к ней почти еженедельно поступают отчеты. Что это было ее условием при подписании доверенности. Что, получив этот, лежавший перед нею отчет, она насторожилась, заметив несоответствия… Но болезнь перечеркнула все, и Катя вернулась к этому только теперь, когда он, не зная этого, и объяснил ей причину несоответствий…
- Он банально лжет тебе! - не сдерживая торжества, воскликнул Андрей.
- Да, как я когда-то лгала - ему, - тихо произнесла она взглянув на него из-под ресниц. Он осекся, но перестать улыбаться не мог.
- Ну да, да, ты права. Но он ставил мне это в вину! А сам поступает так же… Интересно, он обманывает и отца?
Помедлив, Катя сказала:
- Не думаю… Скорее всего, он считает меня человеком посторонним и, чтобы избежать ненужных, как он считает, вопросов, отображает в отчетах выполнение нашего плана. А Павел Олегович знает настоящую картину.
Андрей поднялся, возбужденно прошелся по кабинету. Оказавшись в первой, «стеклянной» его половине, освещенный солнцем, обернулся к ней. Она сидела в кресле сбоку от его стола.
- Все равно я должен рассказать все отцу, - упрямо, с усилием сдерживая возбуждение, сказал он. Но в заявлении этом, в вызове и упрямстве, - все же был обращенный к ней вопрос.
Прижав пальцы к вискам и вновь задумавшись, Катя покачала головой.
- Павел Олегович наверняка одобряет эту стратегию. А то, что Александр Юрьич скрывает от меня настоящее положение… ну, это наше с ним дело и вашего отца не касается. Подождите еще, Андрей Палыч…
Она посмотрела на него, и что-то в ее долгом взгляде заставило дрогнуть его сердце. Она все знает! Ей известно, что он сейчас - на переправе, лишь на переправе… но чему удивляться! Она всегда чувствовала его, всегда все знала о нем. Она знала даже то, чего он сам о себе не знал: что он любит ее. Только тогда и она любила…
Он так и стоял, немного побледнев, когда она поднялась и сказала, что пойдет « к себе»… И, тоже вступив в солнечную полосу, прошла мимо него…
Он уже видел, как она устроилась, - приветливая Марусова выделила ей место у самого окна. Когда Андрей стоял там, ему было не по себе - под ногами был воздух; казалось, стоишь у обрыва и вот-вот полетишь вниз, прямо на крыши плотно сгрудившихся на площадке машин… Но, может быть, не упадешь - полетишь?.. А Катя, казалось, не замечала ничего. Сосредоточенная, трогательно серьезная, она обустраивалась на новом месте - расставляла фотографии, раскладывала канцелярские мелочи, литературу. И на какой-то миг счастье причастности охватило его - гордости, близости, - и он понял, что готов смириться со всем остальным ради этого. Не обидит он больше ее. Не разрушит это хрупкое счастье. Разноцветные шарики, поднявшиеся над пепелищем, выжившая радость…
Оставшись один, он подошел к окну и одним резким движением наполовину задернул ролевую штору-жалюзи. В солнечных лучах еще слишком много пыли… Надо попросить Марусову, пока на общественных началах взявшую на себя работу с персоналом, дать указание уборщице обратить особое внимание на пыль. Им всем нужно учиться дышать свободно…
- Андрюш, мы тебя ждем, ты не забыл? - позвонила Кира.
- Нет, конечно. Скоро буду.
Это тоже было из области пыли в солнечных лучах, тоже было больно, - но он поедет. Отказаться - встать в позу, обратить на себя лишнее внимание, набивать цену. Он постоит в сторонке и потихоньку улизнет. Он не сомневается, что с коллекцией все в порядке, и не будет желать Воропаеву, а значит, «Зималетто», неуспеха. Не будет поступать, как сам Воропаев, рыскать и вынюхивать, чтобы, едва учуяв запах крови - обнаружив «провисания», - наброситься акулой и уличить в ошибках… Катя права. Тем более, что и отца он заверил, что теперь будет… ну, словом, вести себя разумно.
Заглянув в финотдел, он сказал, что едет в «Зималетто» и скоро вернется, и, насладившись ответным понимающим Катиным взглядом, поехал в гости…
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Но ты нам нужна , пусть А.Ю. сам выпутывается
Особенно в первой части подсказанного 
Вернее, то, что она называет любовью... 
