|
13/27
Катя вышла из своего кабинета в приёмную и, прикрыв дверь, в задумчивости прислонилась к ней спиной.
Приёмная пуста. Амура уже ушла обедать. А десятью минутами раньше кабинет покинул и Павел Олегович, приезжавший в «Зималетто» узнать о состоянии дел в компании и рассказать ей новость. О том, что к нему в субботу приезжал Малиновский с выгодным деловым предложением для «Зималетто».
Первым её порывом было слепо и решительно отказаться, пояснив Павлу Олеговичу, что она считает неприемлемыми какие бы то ни было связи с Малиновским. Но её остановил чересчур внимательный взгляд Жданова-старшего, наблюдавшего за ней. И она, не найдя в себе решимости пренебречь этим, постаралась сделать вид, что ничего особенного не услышала, и пообещала Павлу Олеговичу подумать над предложением, сославшись на то, что без Андрея она ничего предпринимать не будет при любых обстоятельствах. Единственное, на чём она настояла окончательно, - на том, чтобы Павел Олегович немедленно позвонил Малиновскому, раз уж пообещал это сделать, и передал ему, что она или Андрей свяжутся с ним сами и отныне все переговоры будут вести только они, не привлекая Жданова-старшего. Павла Олеговича такое решение вполне удовлетворило, и он покинул «Зималетто» успокоенным.
Катя оторвалась от двери, переложила сумку в другую руку и, застёгивая на ходу пальто, вышла из приёмной.
Стоя на ресепшн в ожидании лифта, она почувствовала лёгкое волнение, и ей не надо было оборачиваться, чтобы понять, в чём была его причина. Она знала, что в холл вышел Андрей.
Но обернуться всё-таки надо было, и она обернулась, мужественно улыбаясь ему, стоящему уже прямо перед ней, такому красивому в этом его чёрном костюме и белой рубашке, посвежевшему и словно помолодевшему. Он тоже улыбался ей, и в глазах его она видела какую-то светлую печаль и смирение – обычное выражение его глаз в последнее время, когда он смотрел на неё.
- Я иду обедать, - наконец сказала она, ругая себя за то, что хриплые нотки в голосе выдают её с головой. – А ты почему всё ещё в офисе?
- Ну, ты же знаешь Николая Антоныча, - весело сказал Андрей. – Его только выпусти за дверь – потом ищи ветра в поле. Нет уж, пусть поддерживает рабочее настроение в тонусе.
- Что же, ты так и будешь держать его голодным, пока всё не рассчитаете? – Её губы уже невольно растянулись в улыбке.
- А ты как думала? - И его брови поползли вверх, и сейчас он ещё наморщит нос, и тогда она не выдержит… Но он, словно не замечая ничего, весело продолжал: - Ну, если только Светлана спасёт невинного и принесёт ему что-нибудь из «Макдональдса». И, скорей всего, так и будет, она так опекает его в последнее время… - И в глазах его зажглись лукавые огоньки.
- Перестань, - с шутливой укоризной сказала она, едва удержавшись от того, чтобы не хлопнуть его легонько сумкой, как сделала бы раньше. И тут же смутилась и опустила глаза, а когда снова взглянула на него, почувствовала головокружение – столько нежности было в его взгляде. И снова преступная хрипотца выдаёт её: - Как ты думаешь, после обеда вы уже сможете показать предварительные расчёты?
- Конечно, - не раздумывая, кивнул он, словно ждал этого вопроса. – Мы же не зря полдня просидели. Так что – через час в конференц-зале? – И опять лучащаяся из его глаз нежность словно освещает и её душу…
- Договорились. – И она нерешительно взглянула в давно уже открывшуюся кабину лифта рядом с ними. Он проследил за её взглядом и, снова посмотрев на неё, с тёплой улыбкой сказал:
- Приятного аппетита. Мы будем тебя ждать. – И, повернувшись, пошёл в сторону своей приёмной. Она зашла в лифт и нажала кнопку первого этажа.
Вот и всё. Вот так и общаются они теперь, и она словно возвращается каждый раз в то полузабытое время, когда они, будучи в разлуке, ходили по одним и тем же коридорам и сердце её вздрагивало и падало куда-то, едва она видела его высокую стройную фигуру.
Всё так и всё не так, как тогда. Тогда им только ещё предстояло узнать друг друга, тогда они не знали ещё той близости, которая есть теперь в памяти их обоих и которую не под силу отнять у них никаким катастрофам. И потому ещё больнее сознавать, что близости этой у них сейчас нет.
У них? А почему она так уверена, что ему всё ещё нужна её близость?
И она вспомнила, как на днях он машинально отдёрнул свою руку, когда после заседания в конференц-зале они одновременно взялись за одну и ту же папку. Отдёрнул, словно от прокажённой. Потом она поняла, конечно, что это себя он считает прокажённым. Виноватым перед ней, недостойным её. И она едва удержалась от того, чтобы крикнуть ему: «Это неправда! Выбрось это из головы! Ты ни в чём не виноват!». Но она удержалась.
Конечно, он чувствует себя виноватым. После того, как она столько раз отталкивала его, после того, как вслед за признанием в любви снова возвращалась не домой… Он уверовал в свою вину свято и беспрекословно. Возвращая ему самого себя, она сама, своими руками, разрушила то, к чему стремилась теперь больше всего на свете.
Но человек – не манекен для манипуляций, не робот. И ему нельзя сказать сначала «уйди», а потом, как только он выполнит то, чего от него ждали, - «прими меня, теперь уже можно»… На что надеялась она, принимая своё решение? На его понимание, на его терпение? Не было, не было у неё никаких гарантий… Рисковала, ставила на карту собственную душу…
И он не хочет во второй раз рисковать своей душой. Из его чувства ушла болезненная зависимость, очистив его, сделав его светлым и созидающим, и он не хочет вновь испытывать страх и мучения. Возможно, ему просто нужно время…
И как полны надежды и одновременно тяжелы были эти недели. Ведь кроме них двоих, существует ещё окружающий мир, который ждёт объяснений. Пришлось обо всём рассказать отцу, ведь понятно было, что долго не удастся скрывать от него её расставание с мужем. Это серьёзно осложнило её жизнь, а ещё больше – мамину, так как отцу пришлось осознать, что всё это время она жила на съёмной квартире, а это было для него едва ли не самым важным во всей этой истории.
Пришлось полностью отказаться от публичности, а это не могло не вызвать подозрений, так как, несмотря на то, что за эти годы они ограничили свою светскую жизнь и общение с прессой до минимума, всё это присутствовало в их жизни и не могло в одночасье, лишь по одному желанию, испариться из неё. И, отказываясь раз за разом от интервью и приглашений на банкеты или презентации, Катя с тоской думала о том, что это – всего лишь отсрочка и в преддверии показа необходимость в рекламной кампании для «Зималетто» вскоре уже не позволит им отмахиваться от подобных предложений. Юлиана уже и так косо смотрит на неё, и в глазах её она читает осуждение за то, что бывшая её ученица грубо нарушает едва ли не самую главную заповедь, когда-то внушённую ей: не смешивать бизнес с личной жизнью…
Официанту пришлось несколько раз повторить свой вопрос, прежде чем она услышала его. А ведь она хотела… она хотела просто спокойно поразмыслить о том, что делать с этой навязчивостью Малиновского, который уже избрал орудием самого Павла Олеговича… Но эта встреча выбила её из колеи, и теперь она не может думать ни о чём и ни о ком, кроме него, него одного, своего Андрея.
Но ведь и предложение это напрямую связано с ним! Не может быть и речи о том, чтобы решать что-то за его спиной и без его ведома. И она содрогнулась при мысли о том, что раньше она даже и не задумалась бы об этом и это было бы в порядке вещей. Сейчас это было просто немыслимо, и он первый не позволит ей поступить так.
И в который уже раз за последнее время волна гордости и благодарности затопила её. Благодарности – за него самого, за то, что он вернул ей себя, заставил поверить в него. Оказывается, он был полон ожиданием, он был готов к переменам, и ему нужен был лишь толчок, чтобы опомниться и начать путь к самоуважению.
Конечно, окружающие не могли столь же быстро и с такой же радостью, как она, принять эти перемены. Они ещё недоверчиво относились ко всему этому, они ещё порой подтрунивали над ним за его спиной, а когда понимали, что это всерьёз, - то и злобно шипели ему вслед. Но начало было положено, и всё в нём говорило о том, что он к прошлому уже не вернётся, невзирая ни на какие насмешки или злопыхательства. И они тоже не могли не чувствовать этого, и в конце концов им придётся смириться и принять это как данность, и, возможно, скоро они будут с удивлением вспоминать о пренебрежительном отношении к нему, словно относилось это к совсем другому человеку.
Вот она уже и допустить не может мысли о том, чтобы он вообще не узнал о том, что рассказал ей его отец. Но как и когда лучше поставить его в известность – об этом она вполне может подумать самостоятельно.
Насколько бы сейчас легче ей было, если бы Павел Олегович пришёл с этой новостью не к ней, а к Андрею… Но ему и в голову такое не пришло, он ещё не привык к тому, что Андрей готов обсуждать все вопросы наравне с президентом, а президент – полностью доверять ему. Ну что ж, это всего лишь вопрос времени…
Можно, конечно, прямо сейчас позвонить Роману и отказать ему. Но так как промолчать нельзя, Андрей должен будет узнать и об этом. Но тогда снова получится, что она решила всё сама, и, значит, надо ждать его решения, каким бы оно ни было. Хоть она и уверена, конечно, что оно полностью совпадёт с её мнением. И даже больше – то, что именно она расскажет ему, может причинить ему боль, и наверняка причинит, и ещё больше осложнит и без того их непростые теперь отношения.
Но по-другому нельзя. По-другому – на его языке значит опять щадить, опять не доверять. А она больше всего на свете сейчас хотела говорить с ним на его языке…
Сейчас Коля с Андреем сводят предварительный баланс по убыткам после чрезвычайного происшествия. Первые результаты, которые, по словам Андрея, они готовы ей представить, возможно, дадут представление о том, сколько средств они могут себе позволить выделить для закупки нового оборудования. И, уже будучи подготовленной и составив своё собственное мнение, она и расскажет Андрею о предложении Малиновского. Расскажет, прямо и открыто глядя ему в глаза. Им надо заново учиться разговаривать друг с другом…
***
Ах, какая же это сладкая мука – видеть её и не иметь возможности даже прикоснуться… Знать её, чувствовать её, предугадывать все её движения в мельчайших деталях – и сознавать при этом, что всё это когда-то принадлежало ему и больше никогда не будет принадлежать…
И рубец на сердце никуда не делся. Иногда он представляет его себе, он почти видит его – белый, толстый, с омертвелыми тканями. Но он уже почти не болит. Почти.
Иногда ночью, когда нервы оголены, когда беззащитен и уязвим для всего, вдруг нахлынет горячая волна, озарит внезапно искра радости – ничего не было, всё приснилось и стОит только протянуть руку, чтобы убедиться в этом, – и тут же окатит душу ледяным отливом, и комната чужая возвратит на землю безжалостным напоминанием о реальности… И холодная испарина почти заливает глаза, и так тоскливо вдруг становится от вида этих чёрных волос на подушке, что хоть вставай и беги куда глаза глядят…
А он и вставал. И уходил, ничего не объясняя. А Аня почти ничего и не спрашивала. Только всё равно он видит, что ей всё труднее и труднее становится сдерживаться. Не в её всё-таки характере вот так, безмолвно, покоряться… Но ей придётся смириться с этим, если она хочет быть с ним. По-другому всё равно никогда не будет, и она знала об этом с самого начала.
Он запрещал себе надеяться, запрещал себе мечтать. Он всё же сумел отказаться от неё, отпустил её. И теперь, когда все пути отрезаны, каким мечтам осталось место в его душе?..
Нет, он не обманывал себя. Не говорил себе, что забудет, переболеет, разлюбит… Он давно знал всё о своей любви, знал, что любовь эта умрёт только вместе с ним самим.
Но ведь жить, не надеясь, тоже можно. Мечтать только о самом надёжном и простом – о завтраке, например, или чистой выглаженной рубашке, ну, а если требовались мечты посложнее, то всегда можно было прибегнуть к профессиональным планам, а заодно и порадоваться таким замечательным переменам в этой сфере жизни.
Но когда он видел её перед собой, когда смотрел на неё, она соединялась в его сознании с самой собою же, появлявшейся почти каждую ночь в его сне, и тут, как и ночью, он уже не мог совладать с собой и запретить себе мечтать.
Как бы глядя на себя со стороны, он искренне удивлялся, как ему удаётся так вовремя и точно отвечать на её вопросы, самому что-то спрашивать у неё. Видимо, он слышал её каким-то своим вторым «я», которое было свободно от мечты и выступало своеобразным заслоном, прикрывающим то, беззащитное, таявшее от нежности и воспоминаний, «я», которое беспрепятственно и неумолимо уносило его в запретные высоты…
И он не знал, хорошо это или плохо, но, вспоминая то мрачное время, когда первое «я» затмевало всё в нём, он чувствовал, как второе, защитное, теперь помогает ему, не нанося ущерба его любви.
Да, они теперь были запретными, эти мечты. Он говорил себе, что ждёт тепла и покоя, а сам подсознательно сжигал мосты, укрепляясь в мнении о себе, которое приписал ей. Или наоборот – дал себе слово больше не тревожить её и для этого отрезал все пути для отступления, а на самом деле всего лишь хотел согреться, потянулся к живому человеческому теплу, как к оазису в пустыне тянутся усталые путники… Теперь уже, наверное, поздно было размышлять об этом, и он не мог причинить боль ещё и Ане, признаваясь себе, что она была всего лишь орудием, всего лишь средством в его борьбе за самого себя. В любом случае он никогда не сможет дать ей то, чего она так ждёт от него, а значит, боль всё равно неизбежна и незачем ещё усугублять её.
А теперь он смотрит в бездонные Катины глаза, словно шепча ей своими глазами: «Я люблю тебя…», и хочет увидеть в них свою собственную душу, и хочет дождаться от неё ответного признания, и ему страшно поверить в то, что он на самом деле чувствует её любовь и что он совершил непоправимую ошибку.
Но недолго длятся эти сомнения, и вскоре происходит то, что неизбежно должно было вернуть его в реальность. Когда выясняется, что «Зималетто» не может себе позволить сотрудничество со старыми партнёрскими фирмами и на многих направлениях следует искать новые пути и связи, которые впишутся в баланс «Зималетто» без ущерба для подготовки новой коллекции, Катя рассказывает ему и Зорькину о предложении, которое сделал для «Зималетто» Малиновский. И буря противоречивых чувств, охвативших его, словно отбрасывает его назад, туда, где разрушающие силы владели им, повергая во мрак и закрывая доступ всему свежему и положительному.
Но он приказывает себе остановиться и останавливается, вовремя поняв, что её доверие стОит многого и что она пошла на то, чтобы рассказать ему обо всём, прекрасно сознавая, какие могут быть последствия, но рискнув ради уважения к нему. И он, чтобы оправдать это доверие, не позволяет себе дать волю тёмным чувствам, оскорбляющим его, и с достоинством принимает этот удар, утверждающим его в том, что он всё сделал правильно и ему нет больше места в её жизни.
И он с тоской смотрит на неё, проклиная себя за то, что позволил себе обманываться, принимая тёплое участие в её глазах за ответное чувство. Её любовь износилась, пошатнулась в этих боях без правил, и он уже ничего не сможет поделать с этим. Единственное, чего он просто не в силах требовать от себя, - это смотреть спокойно, как она исподволь, всё больше и больше, запутывается в сетях подлого мошенничества.
- Что ты ответила ему? – спокойно спрашивает он, и она, так же открыто глядя на него, отвечает:
- Ничего. Я же говорю тебе – с ним разговаривал Павел Олегович. Он позвонит сегодня Малиновскому и скажет, чтобы он ждал нашего ответа. – И, помолчав немного, она добавляет: - Что ты думаешь обо всём этом?
Притихший Зорькин насторожённо смотрит на них обоих.
И Андрей небрежно – слишком небрежно – пожимает плечами.
- Я не знаю пока. Но, если позволишь, я хотел бы попросить тебя доверить это мне. О результате я сообщу тебе сразу же.
У неё в глазах мелькает что-то похожее на радость, или это снова игра света… или воображения.
- Я согласна. Я уверена, ты примешь правильное решение. И всё же хочу сказать о своём мнении. Мы ничего не знаем о поставщиках и ненамного больше – об этом Новицком и фирме Романа. Мне кажется, можно воспользоваться старыми связями, обратиться к тому же Медведеву. И хоть мы и не сможем воспользоваться его услугами, я уверена, он пренебрежёт конкурентными соображениями и порекомендует нам менее дорогих поставщиков. Он знает, что в дальнейшем это сможет принести ему прибыль, если «Зималетто» будет чувствовать себя обязанным ему.
Андрей внимательно слушал её, потом вопросительно взглянул на Зорькина.
- Ну, я не знаю, - замялся Коля. – Трудно вот так, беспредметно, говорить что-то определённое… Надо осмотреться, а главное – выяснить условия.
Андрей сидел некоторое время в задумчивости, затем встал и решительно произнёс:
- Я подумаю, Катя. Завтра сообщу тебе о результатах. – И, снова переведя усталые глаза на Зорькина, выжидающе посмотрел на него: - Ну что, продолжим?
Коля засуетился, складывая бумаги, лежащие на столе, в папку.
- Перпетум мобиле какой-то, а не человек, - недовольно пробурчал он, поднимаясь. – Скорей бы в отпуск…
Катя и Андрей одновременно улыбнулись.
- Ничего, успеешь ещё под свои пальмы, - сказала Катя. – Показ на носу…
- Показывать, между прочим, модели должны, а не финансовые директора… Что мне показывать? Годовые отчёты на подиуме демонстрировать?
- Именно!.. Ладно, иди уже…
Андрей помедлил немного в дверях, не оборачиваясь, и, так и не обернувшись, вышел из конференц-зала.
-------------------------------------------------------------------------------------
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Ни один не решается объясниться - "спрятались" за деловыми отношениями. Катя теперь каждое слово, взгляд, жест и действие обдумывает, а Андрей - продолжает быть с Аней! и мечтает о Кате... 
Нужен какой-то толчок, чтоб всё сдвинуть с мёртвой точки. С ужасом думаю, что это будет Малиновский. 
..........мурашки по коже.........от такого Андрея 
