|
4
…Выходя из машины с охапкой разноцветных и разномастных осенних цветов, Виталий заметил среди машин в гараже знакомую «Тойоту». Он подошёл ближе: да, это чёрный джип Андрея. Не вовремя он вернулся, но по телефону Кира ничего не сказала.
- У нас Андрей? – целуя её в холле, спросил он. Она с улыбкой взяла цветы и помогла ему раздеться.
- Да, приехал с час назад, с Артёмом разговаривает, - безразлично ответила она.
- Артём дома?!
- Представь себе. Сидит над какими-то рефератами, у него завтра… всё время забываю…
- Коллоквиум? Он мне говорил вчера.
- Да, коллоквиум. И к Скворцовым сегодня нельзя: Лиля со Славой на каком-то приёме, а у Марины что-то вроде организационного собрания, скоро грандиозная свадьба у подружки, и мальчики не присутствуют…
- Понятно. Жаль. Вместе с Андреем бы поехали.
- Не знаю, - сказала Кира и пошла ставить цветы в вазу.
На кухне, как всегда, было тепло и вкусно, жена ухаживала за ним, и, как он ни вглядывался, следов беспокойства в её лице не нашёл. Это было облегчением. Сегодня вторую Киру он встретить дома не хотел.
У него ведь было две Киры. Нежная, близкая, только ему принадлежащая – и вторая, которую точило изнутри и которая к нему имела мало отношения. Вторая появлялась лишь изредка, в основном, когда речь заходила о Ждановых. А уж когда Андрей приезжал… Но сегодня, вероятно, она решила сделать передышку.
- Что ты так смотришь? – садясь напротив, серьёзно спросила она.
- Ничего. Ты хорошо выглядишь. Как всегда, - тепло сказал он.
Она искренне просияла и принялась за еду.
- Андрей не будет ужинать?
- Нет, отказался. Он же домой торопится.
…Всё-таки помнит. И всё-таки он ошибся, подумав, что этот приезд не оставил следа.
…Для их семьи этот день не был датой, но тоже был особенным. Когда шестнадцать лет назад он привёз Киру в Штаты, его мучили тоска и беспокойство – они-то и друг с другом всего полгода знакомы, что говорить о чужой стране, окружающем; конечно, ей безумно одиноко здесь. И в один из дней он твёрдо сказал Бежетовой: на сутки она должна себе представить, что его нет, потому что ему необходимо решить семейные вопросы. Лилия Павловна, ревностно и настороженно относящаяся к тому, что забрало часть его у неё и корпорации, всё же нехотя смирилась. И они провели весь этот октябрьский день вместе, гуляли, кормили чаек, много говорили и действительно всё решили. И, кроме одного пункта, до сих пор жили в согласии с этим «планом».
Он не сомневался, что у них будут дети, несмотря на определённые проблемы со здоровьем у его молодой жены. Но потом обнаружилось, что Катя Жданова тоже лечится, потому что не может забеременеть, и Кира прекратила всякие попытки, по какой-то только ей понятной логике отказавшись следовать по её стопам. Просила его если не понять, то принять и простить… А она была дороже ему любых сожалений. А потом у Ждановых появился Ванька, и как-то понятно было, что когда-нибудь у них всё же появится свой ребёнок. И появился: Валера, а у Киры - ещё один аргумент: Артём. Нельзя его травмировать, ещё и с их стороны нанеся удар. Хватит того, что у отца, кроме него, ещё трое…
Виталий хотел детей. И, как бы ни смирялся он перед своей непростой любимой, не умирало сожаление – о большом доме, большой семье, пусть не такой большой, как у Ждановых, но всё же… А сейчас всё позади. И Виталий, в общем-то, доволен своей жизнью; если бы не раздвоенность жены, проявляющаяся иногда в самые неожиданные моменты, можно было бы сказать, что - счастлив…
…Вот и этот день оказался раздвоен. Тогда, вернувшись в Москву, он узнали, что именно в этот день, который они запомнили и считали началом настоящей семьи, – Ждановы женились. Может, это и положило конец попыткам Киры «выздороветь»…
…- Вы говорили об Артёме?
- Почти нет, Артём быстро пришёл. Я только сказала, что Андрей, кажется, избегает меня (вечно выбирает время, когда меня нет дома), а он ответил: «Нет, как видишь, наоборот» и начал что-то говорить об Артёме, о том, что я ему солгала, когда сказала правду… Господи, какая теперь разница, кто кому что сказал? – хрипловато рассмеялась она, ожидая от него поддержки.
Виталий склонился над тарелкой. Он был и согласен с ней, и нет. Он действительно считал, что само это знание или незнание не было настоящей причиной того, что Артём потерял равновесие. Многолетние насмешки, намёки и упрёки, скрытые в каких-то случайных словечках и комментариях матери, - вот что серьёзно влияло на Артёма. Но говорить об этом сейчас казалось бессмысленным.
И всё же они поговорят. Именно сегодня её вторую сущность они вытащат на свет. Есть ещё шанс вернуть Артёма самому себе и всем им – пришло, видно, время, а ведь они не говорили об этом почти два десятилетия.
Так что и он виноват, он и не снимает с себя вины. Но он так устал бороться с её призраками, да они нечасто и напоминали о себе. Не хватило у него сил стать для них бдительным стражем, но он же не Дик Дайвер, женившийся для того, чтобы вылечить Николь?..*
…Как сломать ЭТОТ кордон? Если бы он злился, обижался, упрекал, было бы легче. Но он вежлив и доброжелателен – как с консьержем Иван Иванычем, что сидит внизу в стеклянной будке. Андрей тоже сначала избрал эту тактику, применив свой обычный оптимистичный тон. Это было самое простое – вдруг Артём подхватит и ему самому станет казаться, что чужое прошлое, которое мучает его, – пустяки, на которые он тратит свою интересную молодую жизнь… Но лёгкое непреходящее ощущение отчуждённости заставляло признать: не подхватил, и есть для него вещи интереснее – тех, на которые он сам когда-то бездумно и с дешёвым удовольствием растрачивался…
И Андрей решил рискнуть. Всё обнажится, всё станет ясно… разве мог он подумать, что когда-нибудь придётся воевать с собственным сыном. Он мечтал совсем о другом…
Артём послушно отвернулся от компьютера, не выказывал пренебрежения или нетерпения, но Андрею всё время казалось, что сын чуть насмехается над ним, слушает вполуха, находится над разговором. А ещё эта большая фотография дочки Скворцовых на стене… Непривычное, странное чувство – сын как будто перерос его, стал больше и сильней.
…- Мама немного неправильно информировала тебя. Я хочу объяснить, чтобы всё было ясно. - Выждав паузу, он продолжал: - Когда я расстался с мамой, я ещё не знал о Лисичке. И у меня была весьма призрачная надежда вернуть Катю. – «Ещё хуже может быть в его понимании», - подумал он. – Я ушёл от мамы потому, что мы перестали понимать друг друга и у нас не было будущего.
- А до этого?
Простой вопрос, а в ответе – ещё бОльшая рана для него. Какими глупыми они были, думая, что не придётся отвечать.
- А до этого я надеялся, что есть, иначе я не женился бы на ней. – Он снова посмотрел сыну в глаза. – Я действительно хотел построить семью. Мы с мамой с детства были близкими людьми, она часто выручала меня, я был уверен, что она… моя женщина. И когда произошло это… когда я её обидел…
- …изменив с Катериной Валерьевной…
- Да, изменив с Катей, - не отвёл взгляда Андрей, - мама повела себя достойно, в отличие от меня. И я раскаялся и понял, что поступаю по отношению к ней… да и к себе – неправильно.
- Неправильно. - Артём улыбнулся. Андрей выжидающе, пытливо смотрел на него. - Пап, это правда смешно. Я ничего не понимаю из вашего птичьего языка. Я честно хотел его выучить, но понял, что никогда не научусь. Ведь по сути всё это – враньё. Неужели ты думаешь, что я этого не понимаю?
Он встал и пересел на диван, расслабленно откинулся и, взяв в руки какой-то журнал, перелистал его.
- Ничего ты не «хотел». В лучшем случае ты только говорил себе, что хочешь. На самом деле ты хотел… Катерину Валерьевну ты хотел. И любил, наверное, только её, а маму никогда не любил. Вот это – правда.
Каким размеренным, монотонным голосом он говорит. Он же колья между ними вбивает. А Андрей надеялся, что всю жизнь промолчит, мало ли какие в жизни были ошибки. Ощущение чего-то очень трудного, гордость за сына, жалость к нему охватывали его.
- Знаешь, я горжусь тобой, - хрипло сказал он. – Я не был таким, предпочитал бегать от правды – так легче жить. Я долго бегал… потому всё и произошло. Но знаешь, я вот сейчас подумал: мне никогда не приходило в голову мечтать всё вернуть, чтобы поступить по-другому.
- Да? – поднял брови Артём, по-прежнему оставаясь насмешливым и равнодушным.
- Да. Потому что есть ты. И, если бы можно было всё вернуть, я поступил бы точно так же.
- О да, это веское оправдание тому, что пережила мама. Ещё разок не причинит вреда, ведь буду я. – Артём не выдержал и рассмеялся, и длинные волосы его разлетелись. Бреется он?.. Кожа на щеках нежная…
- Я всё же рад, что мы говорим об этом, - напрягая все силы, сказал Андрей. Он так отвык от этого, душа разленилась. А его мальчик трудится, день и ночь.
- Кстати, - вскинул голову Артём. – С чего это ты? Виталий попросил?.. – Лицо его разгладилось, как от догадки. – Понятно. Лисица. Ты узнал, что я думаю – ты ушёл от нас из-за неё, и поспешил развеять заблуждение. Тебе так противны все эти выяснения, но ради неё ты на всё готов…
- Она не «Лисица», - невольно передёрнуло Андрея. – Зачем ты её так называешь?
- Ну, она же выросла. Была Лисичкой, станет Лисой. Или ты думаешь, так и останется маленькой девочкой?..
Насмешливая улыбка исчезла, Артём нахмурился.
- Ты опять соврал. Ну, не соврал – не сказал всего. Ведь это из-за неё ты примчался?.. Ну да, не пошёл я на день рождения. Настроение испортилось, наговорил Виталию всякой ерунды… А он и поверил? И испугался? И к тебе побежал? Что ж вы с ней так носитесь?.. – Он резко, одним движением поднялся с дивана. – Пап, мне надо реферат доделать. Прости, у меня больше нет времени.
- Я думал, ты всё же дашь мне ответ, - почувствовав отчаяние, но не трогаясь с места, проговорил Андрей.
- Какой ответ, пап, - поморщился Артём, садясь за стол. – Клятву, что не буду об этом думать? А я и не думаю, это ты первый начал. На самом деле всё у меня нормально…
- Ты не приезжаешь к нам, - в бессилии упрямился Андрей.
- Ты знаешь, что такое универ? Забыл? И не забывай, что я на бюджет поступил, и на первом курсе следят за каждым шагом, стоит оступиться – вылетишь на платное. У нас на потоке триста человек, и только пятнадцать – бюджетники. В группе только об этом и говорят, психоз, только бы удержаться. А в платном наоборот – землю носом роют, чтобы перевели. А ты говоришь – не приезжаю…
- Какая чушь, - не сдержался Андрей. – У тебя достаточно денег, чтоб не думать об этом, что ты беспокоишься? В январе твоя часть акций перейдёт в твоё полное владение…
- Дело не в деньгах. – Артём уже открывал папки, скользя рассеянным взглядом по монитору. Запоздало вздрогнул, усмехнулся. – Акции… При чём здесь ваши акции. На бюджет поступить трудно, а я смог, неужели ты не понимаешь?
- Пытаюсь, - после паузы ответил Андрей. – Ты, главное, объясняй мне… Тёма, поедем после Нового года на лыжах кататься, - вдруг сказал он. – Ванька на целый месяц приезжает, втроём и поедем…
- На каникулах тоже учёбы много, - упрямо, терпеливо парировал Артём. – Да и не совпадают у нас каникулы. Когда вы поедете, у меня сессия, семь экзаменов. Я потом фотки посмотрю…
…Андрей тяжело поднялся. Тяжело не потому, что на душе было тяжело, а потому, что вечность минула с той секунды, когда он сел на этот стул. Он как будто бы встал уже другим и к прежнему себе не вернётся.
Странно и противоречиво было то, что он испытывал. На протяжении разговора его бросало от надежды к отчаянию, и сейчас он почему-то ощутил прилив сил. Он старался оценивать трезво – не время было прятать голову в песок, и всё же чувствовал что-то обнадёживающее. А ещё – он любил своего сына. Как никогда, он всем собой ощущал, как сильно любит этого непокорного своего отпрыска, как велика связь между ними. И это чувство тоже в какое-то другое качество переходило…
Он подал руку сыну, ещё раз посмотрел ему в глаза и, уже стараясь не спугнуть этого нового светлого чувства любви и надежды, вышел из комнаты.
***
…Спиной к нему она присела на кровать, чтобы зашнуровать ботинки. Он придвинулся, обхватил её ногами и руками и прижал к себе. «А-ли-иса», - прошептал он. Прошептал, задевая губами мочку её уха, и она вздрогнула сладостно… но неожиданно обернула к нему порозовевшее лицо, сверкнула глазами и улыбнулась. Тоже с улыбкой Кирилл выпустил её и сам начал одеваться.
- Просто поражаюсь, как ты иногда похожа на Андрея Палыча. Когда вот так смотришь…
- А на маму? – вставая и прислоняясь спиной к близкой двери (номер отеля был очень маленьким), спросила она.
- Ты сейчас специально так сделала? – смеясь, спросил он.
- Как?
- Ну, вот так, руки за спину…
- Нет, - растерянно сказала она и высвободила руки.
- Значит, и на маму, - широко улыбнувшись, сказал он, застёгивая последнюю пуговицу на рубашке и подходя к ней.
На прощанье оба бросили взгляд на комнату. Цветы в простой вазе на подоконнике, два-три низеньких пузатых пуфика и смятая постель… Такое всё потёртое, Кирилл сердился на знакомого, порекомендовавшего отель, но больше для видимости, – ведь здесь им было хорошо. Эта мысль неожиданно пришла ему в голову, и, когда закончилась последняя пара, он подошёл к одногруппнику, знавшему толк в таких делах. Он тоже хотел сделать ей подарок; к тому же его матери нездоровилось и она не ехала с отцом на маленький семейный ужин к Ждановым. Если ей придёт в голову сходить в аптеку или магазин, они могут встретиться. Кирилл обязательно осмелится открыть свои чувства, но не так – это и будет выглядеть, как будто они прячутся…
…Они поехали в лес. День был солнечный, хоть и свежий, но на Алисе была тёплая куртка, к тому же он постоянно поднимал её капюшон, чтобы поцеловать, и она не замёрзла. А потом пара километров по шоссе – и они в этом отельчике. Чьё-то маленькое семейное предприятие, по вечерам и выходным сюда съезжаются те, кому хочется остаться одним. Хозяйка была улыбчива и даже не спросила паспортА. Они поужинали и потанцевали – под тихую фоновую музыку, это была импровизация, они смеялись, а потом поднялись наверх. Наверху тоже долго дурачились и смеялись… Сейчас спускались по лестнице притихшие и другие; Алиса смущалась, ей казалось – все смотрят на неё. И Кирилл опять напоминал ей, что она взрослая, что и позже, даже когда у них будут дети, они будут позволять себе такие прогулки…
У него вообще всё время с ней голова шла кругом, он делал и говорил что-то странное и, засыпая по вечерам, со стыдом вспоминал, какую ерунду и глупость заставляет её выслушивать, а она из вежливости, верно, принимает всё это. Она ему говорила, что то же самое происходит и с ней, но он до конца не верил. За годы так въелась в него уверенность, что она общается с умными, важными, в сто раз лучшими, чем он, людьми – и до сих пор это болезненное чувство не отпустило его.
В тот день, когда её брат остановил его, он тоже засыпал со стыдом – а ведь в тот день случилось такое, что могло бы заставить забыть обо всём. Но в нём происходил перелом, и он не мог наслаждаться только тем, что давала жизнь. И не мог забыть тех слов, которые сказал Жданову, своего тона. Пусть всё это – игра, чтобы защитить её, чтобы Жданов не «нанял» другого или ещё как-нибудь не навредил ей, пока он с ним не разберётся, - но это слишком жёсткая игра. Нельзя было предавать её даже на словах, ворочалось в нём суеверное ощущение. А больше всего противно было, что этот тон мог идти и изнутри, быть отголоском всех его детских комплексов, высокомерного, а на самом деле – трусливого, нежелания бороться с соперниками или с теми, кого он считал соперниками.
Ведь именно так он вёл себя с ней, пока не услышал от Жданова ошеломившее и всё перевернувшее: она – любит…
…Быстро темнело; на лобовое стекло брызнули первые струи дождя, и Кирилл включил «дворники». В какой-то момент он уловил непослушание машины, она всё стремительней выходила из управления, и, стоило ему съехать к обочине и остановиться, - заглохла. Он встречался с неполадками в машинах и надеялся, что удастся исправить самому. Вручил Алисе фонарик, и она держала зонт одной рукой, а другой светила фонариком над капотом. Но совсем скоро он увидел, что она вся вымокла, несмотря ни на какой зонт, и отправил её в машину, а сам закрыл капот и, тоже вернувшись в машину, пытался дозвониться до сервиса.
Алиса была бледна и старалась не смотреть на часы. Ещё никогда не пропускала она семейных праздников.
- Лисёнок, не волнуйся, мы приедем, и я всё объясню твоему отцу, - взволнованно и гордясь собой от того, что перелом завершён, он притягивал к себе её голову и целовал в мокрые волосы. - Или давай я сейчас позвоню и предупрежу его?
Она в страхе качала головой и отодвигалась.
- Нет, не надо… я сама… мы вместе… он рассердится на тебя. Ты только дозвонись скорей до сервиса, а потом я позвоню…
Её телефон уже давно был разряжен, а когда он наконец дозвонился и вызвал помощь, это был последний звонок – экран потух, и зарядного у него с собой не было.
…Ровно и уютно горела лампа на столе. Положив голову на руки, за столом сидел Зорькин. И неважно, что ему за сорок, он останется прежним и за пятьдесят. Его приёмный сын уже сейчас выглядит взрослее и степенней…
- Не волнуйся ты, Пушкарёва, - задумчиво говорит Коля. – Всё с твоей Лисичкой будет хо-ро-шо… Сейчас приедет, выяснится, что в кино ходила, а телефон разрядился… классика жанра. Знаешь, уже появились аккумуляторы на месяц в активном режиме, я заказал на одном сайте, хочешь вам всем закажу?..
В другое время Катя умилилась бы непосредственности этого солидного сотрудника банка, с недавних пор – члена правления, но сейчас всё, кроме тревоги за дочь, лёгким метеоритным дождём пролетало мимо, даже не задевая. За окном, где-то там, где Алиса, - хлещет настоящий дождь… Там же, под дождём, - Андрей с Малиновским. Андрей не выдержал, не смог сидеть в доме, а Рома ради него решил задержаться, и, посадив в машину Настю и Митю, они отправили их и бродили сейчас по двору и саду – Рома, наверное, тщетно пытается успокоить Андрея.
Шум дождя иногда утихает, и тогда становятся слышны звуки: окна кабинета, где они сидят с Колей, - у самой веранды, выходят во двор. Тихие голоса, шаги, порывистые, нетерпеливые, иногда затихающие…
…- Я всех обзвонила, Коль, никто сегодня не видел её после занятий…
- Что значит «всех»? Откуда ты можешь знать всех? Ты представляешь, сколько у взрослой девицы знакомых? Позвонил кто-то, позвал… Не дёргайся ты, появится… В конце концов, ещё не так поздно, десять всего. Лучше скажи мне, как этой Насте удаётся вашего Роман-Дмитрича в узде держать. Я думал, они разбежались давно, а тут приезжают, образцовая семейка…
- И не смейся, так и есть. Возможно, и такую семью можно назвать образцовой… У Ромы ведь минимум претензий к жизни. Настя забеременела… пришлось жениться… а женился – и понял вдруг, что это удобно. Дом в порядке, всегда обед, и Митьку он любит, он вообще детей любит, ты знаешь. Ну, а всё остальное, - она помолчала, - он старается держать при себе и их не травмировать.
- А она, конечно, ни о чём не догадывается…
- Конечно, "догадывается". Наверное, её это устраивает. На самом деле, Коль, люди по-разному живут. И со стороны ничего не поймёшь, не увидишь. И завидовать или злорадствовать – самообман для успокоения, только для личного пользования, а на деле - бессмысленно. И не люблю я об этом… лучше о себе расскажи, так давно тебя не слышала…
…Его голос успокаивал её, и сквозь сетования и восторги, рассказ о ссорах и примирениях с Яной, упрёки Кириллу (совсем родителей забросил, дома почти не появляется), - Катя думала о том, что что-то закончилось. Был счастливый и долгий период, как кажется нескончаемым лето; следующий будет, возможно, тоже счастливым, но уже по-другому. Алиса выросла. И, несмотря на то, что сыновья ещё дети, жизнь уже будет другой.
Потому что тревога за неё стала другой. Катя сначала смутно сегодня это почувствовала, а сейчас – отчётливо. Она укладывала Валеру и впервые чётко разделяла детей, мысли о сыне и беспокойство за дочь. Это беспокойство тоже стало взрослым, приобрело другие грани и краски. А её родители в своё время не захотели этого заметить, прошли мимо, перепрыгнули… Хорошо, что она уже сейчас понимает и не боится себе говорить: жизнь меняется - необратимо.
…И ведь нельзя же сказать, что раньше ни страхов, ни переживаний не было. Когда выяснилось, что придётся ещё на неделю остаться в клинике с Валерой, потому что у него, двух дней от роду, - дакриоцистит и требуется курс лечения… Ему делали уколы и процедуры, а Катя продолжала его кормить и, глядя на залепленный гноем глаз, истекала внутри сама – слезами. И каждые три часа приходила к нему, а в остальное время сидела в коридоре у зала, где находились новорожденные, пытаясь различить его плач, или спала, или после долгого и утомительного сцеживания лежала, свернувшись калачиком, на кровати, а Андрей сидел рядом и обнимал её под платком – вместо платка, и говорил все свои тихие ночные слова... Это было время-лавина: приближался отъезд Ваньки, которого приняли в художественную школу в лондонском предместье, где жила мать Андрея; Маргарита, в штыки принявшая новость об усыновлении и полюбившая Ванечку, который рано обнаружил способности в рисовании, подгоняла и настаивала. А Катю с Андреем посреди воскресной ночи, на две недели раньше срока, увезла скорая, и вместо доктора медицинских наук, с которой была многомесячная договорённость, роды принимала 23-летняя интерн, бледневшая во время родов сильнее Андрея. Они и теперь дружны с ней, поздравляют со всеми праздниками, зовут в гости… Катя беспокоилась: о семилетнем Ваньке, уже, без неё, переехавшем к Маргарите (а ведь за шесть лет они ни разу не расставались), о тринадцатилетней дочери, предоставленной самой себе, а вернее – бабушке, и наверняка послушно не расплетавшей бабушкиных косичек… Была у них с Катей тихая договорённость – не спорить с Еленой Александровной, когда той захочется косички заплести, но уже в машине собирать расплетённые волосы в тугой высокий хвост. Катя заправски научилась сама, а Алису научить не успела… как там она с этими косичками, всё думала она, просыпаясь среди ночи на своей больничной кровати. Вся её тревога о дочери почему-то выражалась именно в этих косичках… Наверное, она всегда боялась упустить момент, после которого всё пойдёт по-другому, наверное, хотела быть подготовленной… А однажды она пришла в зал к детям и увидела глаза сына – вместо гнойного багрового синяка на веке лишь розовая припухлость, и поняла, что всё закончилось, что с Ванечкой в Лондоне тоже всё будет хорошо, а Лисичка с отличием закончит гимназический семестр и отныне будет смело ходить с распущенными волосами…
…Между ними двоими, только между нею и мужем, тоже – было... Однажды он три дня прожил в старом родительском доме; после того, как случайно заглянул ей через плечо, когда загружала из почты в компьютер фотографии, и увидел одну из них: Катя сидит на стуле в своей излюбленной (вынужденно) позе, поджав под себя одну ногу и полулёжа на спинке, а за нею в огромном распахнутом окне – крыша низенького соседнего здания. Из-за этой крыши она и сохранила фото, сделанное Марком Рыбаковым, своим сотрудником – случайно, во время чаепития, между смехом и шутками. А Андрею было не до шуток, он знал, что бывает с мужчиной, увидевшим её такой. И то, что фото случайно или сделано из-за какой-то там крыши, пусть этот фотограф рассказывает ей и кому угодно, только не ему. Это было последней каплей после нескольких недель старательно подавляемой ревности, Андрей устроил скандал, и наступила тишина – впервые несколько дней и ночей в доме не было его, не было несанкционированно, так, что никто не знал, где он и вернётся ли. Катя поехала в подмосковный дом свёкров и обнаружила его там; он расчищал двор от снега, и звук собственного голоса из-за сплошного монолога (он не говорил ни слова) ещё долго потом был неприятен ей. Под конец она сказала, что поговорит с Рыбаковым, что его с удовольствием переведёт к себе Юлиана, и Андрей впервые за всё время зловеще усмехнулся и сказал, что в этом нет необходимости и Рыбакова уже и так нет и не будет в её фирме. В страхе Катя поехала в офис, предполагая, что Марк уже сидит в каком-нибудь подземелье или, на худой конец, принудительно, под присмотром Малиновского, фотографирует зверей в зоопарке – единственный оставшийся ему отныне вид фотодосуга, - но застала его в офисе, лишь угрюмо собирающим вещи. Она искала в его красивом и ещё хранящем следы юности лице признаки «встречи» с Андреем, а он сказал ей на прощанье, что её муж – дикарь, хлопнул дверью, и больше она его не видела. Ни у Юлианы, ни где-либо ещё. Светлана Семёновна, секретарь, сказала ей потом за чаем, что Марк делился с ней своими планами: понравилась начальница, и интрижка с нею завладела избалованным лёгкими победами воображением. И кто после этого прав оказался?.. Андрей – точно… пусть и дикарь…
…И вот – сейчас. Алиса. Это неизбежно. Дочь перестала быть участницей ИХ жизни, она стала такой же, как они, отдельной, со всем своим «сложным» и «всяким». Мама говорила банальное: маленькие детки – маленькие бедки, а они и считали это банальным, просто словами, но вот настал такой день, как сегодня, когда ярко почувствовался смысл. И дело не в том, что Алисе вдруг надоели её «косички», а в том, что её позвало что-то – большое и свободное, и не зависящее ни от чего…
Лампа горела так уютно, покойно, а уюта и покоя уже не было. Столько лет… как в коконе, как в шкатулке. Открылась – и не понять, какая музыка: печальная, тревожная или светлая и радостная. Вагнер, Шопен, Бах или Моцарт.. Шаги Андрея… Нетерпеливые, неровные… Остановился, прислушался, дальше шагает… Дождь, наверное, закончился… Какой-то неясный звук; поправил что-то в саду или поставил на место. Сосед Павел, уже десять лет – их садовник и по совместительству помощник на все руки, часто где попало инвентарь забывает.
…Тихий, приглушённый толстыми оконными стёклами звук, похожий на звонок… Катя сорвалась с тёплого, насиженного стула.
Прохладный воздух резко освежил лицо. По-прежнему два силуэта во дворе – Андрея и Малиновского. Показалось…
Обернулись. Смотрят на неё.
- …позвонила?..
Катя медленно покачала головой.
Андрей отвернулся и снова зашагал в сторону ворот.
- Коль, давай пройдёмся к Скворцовым, – пытаясь справиться с голосом, Катя обернулась к Зорькину, вышедшему за ней на крыльцо.
- Ты же сказала, они на приёме?
- Да, у Бражникова, нас тоже приглашали, но мы не пошли… Нет, не к ним, к Марине. Действительно смешно, но я ни их домашнего, ни её мобильного не знаю. С Лилей и Славой мы по мобильным созваниваемся… Мариша вроде бы какое-то время с Алисой дружила, правда, недолго, я давно её не видела.
- Пойдём. А Жданов тебя со мной отпустит?
- С тобой?.. Отпустит…
Вернувшись в дом, они оделись. Колька по самый нос замотался шарфом, Катя надела кашемировый палантин и
перчатки.
Двор был залит водой, в траве блестели лужи. Андрей сперва настороженно, потом неохотно согласившись, отнёсся к её предложению пройтись с Колей к Марине. Катя обменялась несколькими словами с Малиновским, а Андрей стоял за его плечом и неотрывно, напряжённо смотрел на неё. Она ответила ему таким же долгим взглядом. Кроме тревоги, он тоже чувствует, что они провожают прошлую жизнь. Но ему вдвойне трудно, у него Артём…
- Рома, если Лисичка вернётся без нас…
- Придержу, если что, - тихо и понимающе подхватил Малиновский, как и прежде, воодушевлявшийся любой игрой. - Иди спокойно.
…За воротами у Скворцовых – звук заведённой машины и девичьи голоса. Коля нажал на звонок, голоса стихли, и через минуту в проёме калитки они увидели маленькую Марину в прозрачном дождевике и девушку повыше, эффектную, излишне накрашенную - идеальный экспонат в музей Колькиных несбывшихся надежд ещё лет десять назад.
- Так вы Кириллу позвоните, - сказала эта девушка, когда Марина растерянно ответила, что ничего не знает об Алисе.
Катя повернулась к ней.
- Кириллу? Какому?
- Да Зорькину, - не зная, что отец того, о ком она говорит, стоит перед ней, ответила Лера (так её представила Марина). – Я их видела сегодня… и вчера. Они же встречаются, вы не знали? А, и у Артёма вашего спросите, это же он попросил Зорькина, чтобы он с Алисой начал встречаться, - девушка улыбнулась, как будто в уверенности, что они оценят шутку. - Может, он знает, где они?
- Как это попросил? – Облегчение, отпустившее на минуту всё сжатое до предела внутри, сменилось настороженностью. Для чувства юмора не лучшее время...
- Ну, как... сказал ему, что Алиса… в общем, что Кирилл ей нравится, и попросил его к ней подойти, чтобы она не расстраивалась. Я не очень-то поверила, конечно… Не представляю, зачем ему это могло быть нужно. Я слышала их разговор в «Мейерхольде», - спохватившись, пояснила Лера. – Кирилл же был у вас, на дне рождения Лисички, а потом позвонил мне, попросил приехать… А потом и Артём приехал. Ну, посмеялись и забыли, я и сама забыла. А вчера увидела Кирилла с Алисой – и вспомнила… А тебе опять сказать забыла, - девушка засмеялась, посмотрев на подругу. Катя тоже взглянула на Марину и дрогнула от неожиданности: лицо девушки было озлобленным и испуганным… Ей не понравилось, что Лера рассказала им об этом? Почему?
…«История сделала виток»?!
Или это всего лишь обычные детские игры, в которые взрослым лучше не вмешиваться – ничего не поймёшь-не увидишь, как она только что Зорькину сказала?..
…А Колька уже названивал сыну. Результат тот же – телефон отключён… Катя задумчиво шла рядом, не чувствуя больше ни мороси на лице, ни холода. И первое облегчение – она с Кириллом!.. – сменилось растерянностью. Слова не шли у обоих с языка – тридцать лет они дружат, а сейчас узнали, что их дети вместе… Разобраться в ощущениях пока было сложно. Зорькин отворачивался конфузливо, Катя тоже была обескуражена. И эта странная «шутка»-просьба Артёма…
А в следующие пять минут, молниеносно, сменилась и композиция. Спящая ночная дорога заполнилась шумом и людьми… Из подъехавшей машины выскочила её замёрзшая Аличе, следом вышел Кирилл, а у распахнутой калитки уже стояли Андрей с Малиновским.
Не отрывая взгляда от Кирилла, Андрей сказал дочери коротко: «Иди в дом», но она подошла к Кате, остановившейся около Кирилла. Замерев на мгновение, Кирилл распрямил плечи, подошёл к Андрею.
- Андрей Палыч, машина заглохла. Я виноват.
- Конечно, виноват, - медленно сказал Андрей. – Как она вообще оказалась в твоей машине?
- Алиса мне нравится, Андрей Павлович…
------------------
* В главе упомянуты имена героев и обстоятельства сюжета романа Ф.С.Фицджеральда "Ночь нежна"
Последний раз редактировалось natally 21 сен 2010, 16:51, всего редактировалось 1 раз.
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
требует большого времени на доработку (перепечатать, редактировать, вычитать). Скорей всего, завтра. Ещё раз спасибо всем, всегда жду и рада! 
Хотелось бы послушать его план нейтрализации Артёма.
Как говорится,чем дальше в лес,тем толще партизаны... 
