|
…Шестнадцать лет спустя. Октябрь
1
…Осенний день. Четыре часа. Раздвижная дверь гаража закрывается, и, не обращая внимания на задержавшегося во дворе владельца машины, охранник проходит к своей будке. Молодой человек медлит, и дождь успевает намочить его подстриженные длинной «летящей» стрижкой волосы. За его спиной раздаётся какой-то звук; он оборачивается: на просторное крыльцо, под «живой» навес из цветущих осенью, вьющихся растений выходит высокий седеющий мужчина в деловом костюме, плаще и с портфелем в руках. И юноша задаёт ему вопрос, который хотел задать охраннику:
- Вячеслав Михайлович, Марина дома?
Тот улыбается уголками сочных губ.
- Тебя дожидается. Делает вид, что не торопится.
Юноша поднимается по лестнице, пожимает хозяину руку. Тот ещё немного медлит, явно любуясь гостем своей дочери, и, попрощавшись («желаю хорошо повеселиться»), спускается с широких каменных ступеней. Для охранника это знак: он снова выходит к гаражу. Молодой человек идёт в дом.
Поднявшись по большой белой лестнице с чугунной решёткой под перилами, он останавливается у первой из нескольких дверей. Приглаживая рукой волосы, стучит, и неразборчивый ответ побуждает его открыть дверь.
Комната длинная и узкая. В комнате всепоглощающе пахнет только что очищенным апельсином. На такой же узкой, как и комната, кровати на животе лежит девушка – загорелые ноги в память о миновавшем лете ещё в шортах и носках. Ей жалко бесславно прятать красоту, которой весной и летом отдано столько сил; с сезонностью красоты девушка не может смириться. В капюшоне её голубой байки тонет копна вьющихся золотистых волос. Девушка ест апельсин и читает книжку.
- Заходи и садись, - не оборачиваясь, говорит она.
Молодой человек садится на диванчик – прямо напротив кровати.
- Ты ещё не собралась?
- Собралась, - девушка кивает на стул, стоящий дальше, у письменного стола. На красивой изогнутой спинке висит что-то длинное и переливающееся.
- Давай не пойдём.
- Как это?
Девушка обращает к нему голубые глаза. Они спокойны, но в глубине – интерес. И гость привычно обольщается, что интерес – к нему лично, а не к жизни вообще.
- Просто не пойдём, и всё.
- Она обидится.
- А тебе не всё равно?
- Нет, и ты же знаешь, я не люблю, когда ты так говоришь.
Лицо молодого человека вдруг меняется, и он отбрасывает влажную русую прядь со лба.
- Ладно, не буду. Что ты читаешь?
- «Ночь и сто веков». Ты же знаешь.
- Думал, уже прочитала. Что скажешь?
Девушка становится задумчивой.
- Мне нравится, - серьёзно говорит она. – Только всё равно я думаю, что любовь со временем меняется. Не в чём-то главном, а в мелочах, - но в масштабе вечности мелочи определяют целое… Ты не согласен?
- Не совсем. Это «главное» – как ядро Земли. На поверхности могут бегать мамонты или строиться небоскрёбы, но ты ничего не можешь сделать с ядром, с сутью.
- Какой же ты ещё ребёнок…
Девушка с улыбкой захлопывает книжку и поднимается на кровати на колени. Парень внимательно наблюдает за ней, но лицо её непроницаемо.
- Ты всегда будешь для меня ребёнком, - тоном, выдающим в ней самой ещё ребёнка, говорит она, одёргивая байку. - Я всегда буду старше на три года…
- Глупости, - вспыхивает парень. - Разве человек не может быть старше самого себя, своего физического возраста?
- Может. И ты наверняка такой. Но вот беда, мой милый Тюша… я тоже такая. Я старше себя и всегда буду старше - тебя.
Парень медлит немного и спрашивает:
- Ты сама до этого додумалась?
- Да… ну, если совсем честно, то «почти» да. С тех пор, как Лисичка поступила, мы с ней часто на эти темы разговариваем…
Парень прищуривается.
- Ну конечно, я мог бы и сам догадаться.
- Что ты, она так хвалит тебя. Месяц проучилась, а уже столько всего знает. Термины, термины… Она говорит – ты очень умный и у тебя большое будущее. Но у меня тоже… Она говорит – мне другой психотип нужен… И поэтому мы никогда не сможем быть вместе…
Парень уже порывисто поднялся со своего диванчика и стоит перед ней, лицом к лицу – она на коленях, он перед кроватью.
- Зачем ты слушаешь всё это? Почему не ударила её по лицу, не выгнала?
Марина бледнеет и отстраняется.
- Ты что…
- Значит, ты согласна?..
Он тоже бледен, черты его лица заострились; глаза из серых стали почти чёрными. Есть такое свойство у его глаз, Марину это и заводит, и внушает оторопь каждый раз.
- Знаешь, что она ещё сказала? – упрямо и тихо говорит она. - Что если бы тебя попросили нарисовать дом, ты нарисовал бы обычную городскую «коробку», из тех, что ещё сохранились.
- И что?
- А то, что таких домов почти никто не рисует. Все рисуют деревенские домики, с забором, треугольной крышей и трубой… А городской – признак одиночества.
И оба невольно поворачивают головы к столу. На мониторе компьютера – заставка: алое расплывшееся солнце, на его фоне – несколько вертикальных и горизонтальных линий, словно подготовленный для игры в крестики-нолики трафарет. Но это не трафарет. «Рассвет за решёткой», - несколько дней назад сказал парень, установив эту заставку на мониторе подруги…
…Но девушка уже раскаивается.
- Ну, перестань, это же всего лишь теория, немного игра. – И, не касаясь руками, вдруг утыкается головой в его плечо. – Не пугай меня…
Он обмякает и, тоже наклоняя голову, водит ею по её волосам.
- Это ты меня пугаешь. Ты же обещала, помнишь…
- Помню… Ну всё, отпусти меня.
Она выпрямляется и ещё с минуту смотрит на него. Она раскраснелась, волосы выбились из заколки. Она решительно спускается с кровати и подходит к стулу.
- Выйди, я переоденусь.
- Я совсем пойду. Только не обижайся. Иди одна.
Она вздыхает, беря платье со стула.
- Я же говорю: как маленький. Обиделся… На что? Что Лисица такого сказала?
- Я не пойду, Скворец. Не хочу. Я тебе всё испорчу.
Он поворачивается и идёт к двери.
- Артём!!!..
…Он не оборачивается.
- Если ты меня сейчас бросишь, можешь вообще…
Он медленно поворачивается, и глаза его, снова ставшие светлыми, похожи на кинжалы. Марина вспыхивает и опускает глаза. Он выходит за дверь.
…Подгоняя удивлённого охранника, Артём Жданов падает на водительское кресло; через секунду двигатель ревёт. Он выезжает за ворота и проносится к выезду из посёлка – мимо ворот одного из домов, за которыми уже слышна громкая музыка.
***
…И снова на его волосах – капли дождя. Он входит в кухню и, не снимая куртки, тяжело опускается на стул. Отчим, разогревающий ужин, не кажется удивлённым. Он не спеша достаёт ещё одну тарелку, накладывает еду и ставит её перед Артёмом. Присаживается напротив и мягко спрашивает:
- Что случилось? Ты передумал? Или поедешь позже?
- Передумал, - глядя в одну точку, говорит Артём.
- Пойди, разденься. Поговорим.
Через минуту внутреннего сопротивления парень подчиняется и возвращается на кухню уже без куртки, в рубашке и джинсах.
- Виталий, как тебе это удаётся?
- Что именно?
- Быть со всеми милым и ни на кого не злиться.
- Положим, это не так. Быть со всеми милым – ещё не значит ни на кого не злиться.
- Ну, ты ещё скажи, что ты – лицемер…
- Как у тебя всё просто. По-твоему выходит, не лицемерить – это каждому говорить всё, что думаешь. Даже когда не спрашивают.
Виталий говорит серьёзно, но в глубине его глаз улыбка. Это он когда-то объяснял этому мальчику значение слова «лицемер». Уже и поспорить можно… Нелегко ему придётся в его молодой жизни – ищущему каждую минуту, каждую секунду. У него, пожалуй, уже и морщинка на безупречно чистом, высоком лбу.
- А когда спрашивают?
- …и тогда надо много раз подумать. Правда не всегда – благо. Но тебя же не спрашивают?
Виталий внимательно смотрит на него, и, как часом раньше Марина под его собственным взглядом, Артём взгляда не выдерживает и отводит глаза.
- Терпеть её не могу, - тихо говорит он.
- Никогда не пойму, за что, - категорично откликается отчим. – Мало того, что она твоя родная сестра, так ещё и совершенно дивный человечек. Я такой девушки не встречал и не встречу, а я, как ты понимаешь, многих людей встречаю.
Ложка Артёма громко звякает о край тарелки. Не поднимая головы, он весь – несогласие и протест.
- Во-первых, она мне не «родная сестра». У меня никого нет. Я один. Они не успели.
Брови Виталия приподнимаются. Один Бог знает, что у этого мальчишки в голове.
- Из-за неё не успели, - глухо продолжает Артём.
- Ты хочешь сказать – твои отец и мать разошлись из-за Лисички? – осторожно спрашивает Виталий.
- А ты мне сейчас будешь говорить, что нет, - Артём наконец поднимает на него полные презрения глаза.
- Ну, а что ещё я могу тебе сказать? Я тебе никогда не лгу.
- Вот то-то и странно. Как только речь заходит о Лисице, вы все врать начинаете. Она ни при чём, её мать ни при чём… Какое совпадение, не правда ли? Ты думаешь, я штампов в его старом паспорте не видел? Между мамой и ею от силы два месяца разница…
Виталий поднимается и отходит к окну. Ему нужен тайм-аут. А Кира ведь даже не подозревает… Или это он так наивен и ничего не видел?.. Нет, не может быть, чтобы она подогревала эти мысли. Догадываться – может, как и сама Катя… Та всё чувствует, всё улавливает, как радар…
Он снова оборачивается и смотрит на пасынка. В полумраке наступивших сумерек его макушка кажется тёмной и сливается с темнотой. Тонкой, изящной кости мальчик, но ещё не развившийся до конца, фигура обещает обрести черты атлетичности. Жаль, что он наотрез отказывается от спорта, расстраивает Андрея. Умный, нервный, сострадающий. И что он вбил себе в голову? А куда Андрей смотрит?
- Артём… скажи, а отец знает?.. Ну, о том, что ты считаешь, что Алиса виновата…
- Не знает, - после паузы отвечает Артём. И усмехается. – Ты меня насмешил. Представляю его реакцию. По его мнению, в этом мире все всех любят и ничего подобного думать не могут. Он не поверит, - пояснил мальчик спокойно, всё ещё видя вопрос в глазах отчима. – Он ничему не верит, что не укладывается в его жизненную схему.
- И какая же это схема?
- Я же сказал: всеобщая любовь. Будь его воля, он бы и меня поселил в том ДОМЕ… о, ДОМ!.. – Артём насмешливо закатил глаза, - …и заставил бы меня этому дому молиться…
- Что здесь плохого? – почувствовав укол знакомой тоски, спросил Виталий.
- Да враньё это всё, вот что! – Артём оттолкнул тарелку и устало положил локти на стол. – Он бросил мать – и прикрывается общими фразами вроде «не сошлись характерами»; он делает вид, что относится ко мне так же, как к Лисице, - а на самом деле только делает вид. Она ж для него икона, дева Мария…
- Ты несправедлив к нему, - твёрдо перебил Виталий. – Он честен с тобой во всём. И про невозможность жить с мамой, и в том, что любит тебя. Ты оскорбляешь его…
- Да никого я не оскорбляю. Это то, что я чувствую.
- Ну, а если ты всё же ошибаешься?
Артём пожал плечами, но Виталий видел – ни капли доверия он по-прежнему не испытывает. И как помочь ему, рассеять заблуждение, пока совершенно неясно.
Он включил свет и снова присел, радуясь тому, что мальчик не уходит. Значит, чувствует, что ему нужна помощь.
- Ну, а мама?
- Она с изъяном, подстреленная…
- Ты не то говоришь.
- Да я так, не со зла. Ты же знаешь, я люблю её. Больше всех. Может, только её и люблю.
- А как же отец?
- Не знаю. Иногда точно знаю, а иногда… - Артём не договорил и бросил взгляд за его спину, на рабочий стол у плиты, где стояла кофеварка. – Может, кофе выпьем? Или… коньяку?! Как-никак сегодня день рожденья... - и глумливые нотки снова просочились в его голос.
Виталий покачал головой и снова встал. Нет, не ждал Андрей такого от сына. Это будет удар. Надо поговорить с ним, подумать, что можно сделать. Улыбающееся лицо Жданова встало перед глазами. А ведь мальчик в чём-то прав… нелегко будет убедить Андрея, что не всё в этом мире так идеально…
- Ну, а Ваню с Валерой? Тоже обвиняешь? – уже лёгким тоном и с еле заметной улыбкой спросил он, ставя перед пасынком дымящуюся чашку с кофе.
- Не, Ваньку я люблю, - совсем по-детски, простодушно оживился Артём. – Вот он и чужой совсем – а как родной, как ты говоришь. И Валерик забавный, только имя дурацкое, как у старика… - И, подняв голову, он широко и радостно улыбнулся.
***
…Но, очутившись в своей комнате, снова помрачнел. Сидел на кровати, привалившись к стене, и струны гитары перебирал, задумчиво хмурясь. На стене напротив висела большая чёрно-белая фотография – его Скворец… Как он обошёлся с ней. Он подонок.
А пусть не заводит таких разговоров после того, как поклялась… Отправила его на седьмое небо, а теперь на попятный? Нет уж, птичка моя тёплая, сидеть тебе в моём скворечнике до конца дней своих… До конца дней? А как это?
…Аккорды снова складывались во что-то печальное. Это всё из-за Лисицы. Эта монашка с невинным видом разбивает ему всю жизнь – с самого начала… И мамаша её такая же… святая… И всё-то они знают, всех насквозь видят… И все вокруг добрые, только видимость злая, а видимости можно не замечать… И как она умудрилась на психологический поступить? Более циничной науки не существует… Вот потому и поступила, что всё – враньё…
...Струны жалобно вскрикнули, он выпустил гитару и закрыл руками лицо. Ему было стыдно.
Посидев так некоторое время, громко выдохнул и оглянулся по сторонам. Глаза были затуманены; в эту минуту он был похож на отца, но никого рядом не было, кто бы мог сказать об этом. И в следующую минуту он уже не был похож даже на самого себя – обычное в последнее время дело… Отложив неинтересную больше гитару, он потянулся к столу и взял телефон.
- Зоря, ты где? В Макеево?
- Не-а. Уже нет. Сидим в «Мейерхольде» с ребятами, ты их не знаешь… А сам чего в Макеево не приехал? Тебя ждали…
- Ну, ещё бы… Кирюх, у меня дело к тебе. Срочное. Ты же вроде к Лисице особенной страстью никогда не пылал, и даже наоборот?.. Да неважно, ты ответь сначала... А заработать не хочешь? Работа – удовольствие, непыльно, приятно даже… Тогда жди, никуда не уезжай, сейчас приеду…
Он испытывал досаду непонятно на кого и на что, почти боль, и это раздражало, и, чтобы отвлечься, быстро схватил куртку и выбежал из квартиры. Тяжело дыша, стоял в лифте. Он отобьёт у неё охоту вмешиваться в чужую жизнь, раз и навсегда… Выставит на посмешище, докажет, что все её изыскания – бред… И не только - ей…
Он даже глаза прикрыл от мгновенного, пронзившего его желания. И сам сегодня же начнёт доказывать – прочь наконец эту детскую неловкость и боготворение из-за единственной ночи. Из ресторана он опять поедет к Скворцовой и уже, как днём, не уйдёт...
Когда дверь лифта открылась, он вдруг почувствовал головокружение. Как будто он завис над пустотой и закачался на краю… на краю чего?..
…Его спас отец. Когда Артём увидел фотографию на дисплее мобильного, губы скривились, но голова кружиться перестала. И, уже уверенно влетая в подземный гараж за машиной, он на ходу ответил на звонок.
Пришлось выслушать сангвинические, заранее уверенные в удовлетворительном ответе сетования на то, что он не пришёл на день рождения. И вообще не приехал. Он что, не хочет видеть их? Они скучают…
ОНИ скучают…
- Я сейчас приеду к тебе, - зная, что мать вернётся из-за границы только завтра, заявил отец.
- Нет, пап, я не дома. И приеду нескоро.
- Ты, может, обижен на что-то? – помолчав и сбавив децибеллы, спросил отец.
- Нет, с чего ты взял? Всё хорошо. Кстати, бабушка днём звонила, не могла до вас дозвониться. Ванины картинки взяли первый диплом.
- Знаю… - Артём остановился у двери машины в ожидании всё того же сангвинического восторга или, как вариант, упрёка за это пренебрежительное - «картинки». Но ни того, ни другого не последовало. – Приезжай завтра, - вдруг сказал отец. - Катя с Лисичкой уедут в фонд, а мы посидим, поговорим. Поможешь мне с Валериком, похозяйничаем.
- Не знаю, пап. Я позвоню.
Боль заявляла о себе всё сильней. И он с той же силой отбросил телефон, резко повернул ключ в замке зажигания и рванул с места.
Последний раз редактировалось natally 08 сен 2010, 16:49, всего редактировалось 3 раз(а).
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Н Но по-моему,Артём небезнадёжен,есть ещё шанс у взрослых и мудрых,главное,чтобы успели и использовали. 
