|
16
Сентябрь-2008
…Ветреный пасмурный день, но, как ни странно, дышится легко.
И даже радостно. Хотя чему ей радоваться? Не просто же так она останавливалась у обочины уже несколько раз, придумывая всё новые предлоги. Папа, папа… Как же мне тебе эту сказку рассказать.
…Была девушка, и был мужчина. Недостижимый, как звезда. Она любила страстно и тихо, иногда даже добровольно отказываясь от смелых мыслей, видя, как он обращается с другими… Но оказалось, что он тоже любит её, и она позабыла все свои трезвые рассуждения и помнила только об одном: в каждой стене есть дверь. Из этой двери на холодную улицу она выходила с ребёнком… Дул ветер, но, в принципе, щели в её старом доме можно было замазать – до лучших времён. И они наступили… или, кажется, наступили.
Но как всё это отцу рассказать. В детстве она слышала от него гораздо более щадящие сказки, даже самые страшные. А если представить себе – на секундочку! – что сомнения, которые она теперь гонит от себя, окажутся небеспочвенными, ещё страшнее становится… И интересней. К каким дверям она подойдёт в следующий раз?
…Открыв дверь и не выходя из машины, она повернулась к высоким зарослям травы, растущей прямо у обочины, и пригнула к себе длинный стебель какого-то широколистного пахучего растения-многолетника. Как пахнет… прощается с летом, с прошлой жизнью? Или забылся перед расставанием и ничего не хочет знать о переменах?
…И снова – лес, поля вокруг. Машина едет всё медленнее, ей приходится сознательным усилием воли прибавлять газ. Папочка, если бы ты только знал, как это тяжело – расти без отца. Ни ты, ни я не знаем, а Лисичке вот почти два года пришлось. И Андрей… Андрею тоже тяжело сейчас знать, что она была, а его рядом - не было…
Впрочем, всё это она говорит себе. А для папы это, особенно сейчас, - пустые звуки.
Её взгляд падает на своё отражение в зеркале заднего вида. Какой у Аличе бывает разный взгляд. И похож на её, и нет. Она бывает задумчивой, такой тихо-пленительной, что и сама невольно замираешь около неё. А иногда вдруг вспыхнет, почти затрещит огонь в тёмных глазах, как стихия бушует – не остановить. Но этого и не требуется, она сама себя останавливает. Так же мгновенно, как разгорелась, притихнет, уйдёт в себя.
Кажется, что Андрей часами может смотреть на неё. Даже когда занят и что-то делает (она не смогла справиться с его желанием помочь), обязательно проследит за Аличе глазами… И того, первого, восторга уже почти нет в глазах. На смену пришло размышление, иногда – решительность и часто - грусть. Катя отворачивается, не может долго смотреть в эти правдивые глаза. Отворачивается, чтобы не вспоминать каждый раз, что такая же непререкаемая, очевидная правда однажды уже оказалась ложью. Фальшью?.. Нет, она не уверена...
…Может ли быть фальшив человек, который так любит своих детей? Она могла бы сказать себе, что ему это только кажется. Что он перед самим собой играет роль. Но если она считала так, когда дело касалось её самой, то в отношении детей - не осмеливалась, что-то мешало. Наверное, ощущение некой собственной игры... Вначале этого ощущения не было - наоборот, она пыталась оправдать его, это появилось позже. И всегда оставался осадок недосказанности, неполной искренности с собой, она затаптывала его, как затаптывают плохое предчувствие, вспышку предвидения. Но сейчас, когда речь шла о детях – этой тёмной, подсознательной борьбы допустить не могла.
…И если бы всё заканчивалось этим! Если бы он довольствовался тем, что теперь знает и любит Алису, что она – и его тоже, но он почему-то хочет сделать своей и её, Катю, Катю Пушкарёву… Как будто ему мало только дочери и для того, чтобы стать счастливым по-настоящему, ему нужна она. Как её тяготило это! Связывало, вносило искусственность в уже налаживающиеся, близкие отношения! Она понятия не имела, что им может двигать – чувство вины, растерянность, привычка к игре и привычка быть в ней победителем. Он не смог остановиться, не смог признать, что игра окончена и ставок больше нет. Она жалела иногда, что была с ним откровенна, что обнажила свои чувства, рассказала о жизни без него. Она сделала это из-за дочери, но он сразу же не оставил ей иллюзий, повторяя, что будет добиваться её. Он чувствует себя обязанным – как это мило, если правда, но неужели он не понимает, что эта настойчивость унижает её…
«Он просто влюблён», - говорит Юлиана. А она любит его, и иногда хочется позволить светлой музыке любви заглушить все эти сложные чувства. Однажды она уже пошла по простому пути… уловки, уловки, по горькой памяти твердит она себе. Какие-то непостижимые, неизвестной природы уловки. На этот раз неизвестные даже ему…
…Пошёл дождик и разбавил звенящую сентябрьскую чистоту воздуха, придающую сияние даже низко лежащему небу. Пейзаж за окнами машины изменился. Однообразной стеной по обе стороны дороги тянулся лес, а это означало, что поворот на санаторий близок. И машин на шоссе стало больше – в выходные родственники и знакомые навещают отдыхающих. Нетерпеливый «Мерседес» уже давно петляет за ней, пытается обогнать, но плотность движения мешает. Катя пыталась сосредоточиться на дороге, но мысли возвращались к людям, которых она оставила. У Андрея утреннее совещание, и с Аличе осталась няня его сына – с тоже редким и странным именем Адель. Андрей возил Катю знакомиться – женщина была воодушевлена перспективой общения с неожиданной воспитанницей. Даже расплакалась, говоря, что Артём должен был стать у неё последним. Тягостная была сцена, многозначительная для них. Они смотрели друг на друга. Они тоже много в чём ошибались, и он, и она.
Предложение Андрея вызвало вначале лишь недоумение. Кате трудно было свыкнуться с мыслью, что все старые установки нуждаются в пересмотре. Но она не могла отказать ему – его глазам, простому и понятному взгляду; он был так внимателен, так буднично-подробен, как будто всю жизнь только и присматривал за детьми. Это инстинкт, шепнул ей кто-то, обыкновенный отцовский инстинкт.
И она согласилась.
И сейчас едет и только и думает о них, а ведь впереди… но времени на отвлечённые размышления уже не оставалось. Показался указатель на поворот к санаторию; внимательно глядя на дорогу, Катя перестроилась в правый ряд. Включив поворотник, она затормозила и уже начала поворот – но водитель «Мерседеса», шедшего долгое время позади, наконец-то достиг своей «цели». Видимо, там, откуда он уехал, не ждали его возвращения или он сам не жаждал вернуться… не так было у Кати, но у неё не спрашивали. Неожиданный удар толкнул машину вперёд и в сторону. Катя ударилась головой о подголовник и выпустила руль. Потеряв управление, машина проехала ещё несколько метров и, съехав на пролесок, ударилась о бревно, лежащее в траве; наехав на него передними колёсами, она резко дёрнулась и остановилась. Катю бросило вперёд; в последний момент она ухватилась за руль, но удар всё равно был неизбежен. В груди загорелось, перехватило дыхание. Она ловила ртом воздух, чувствуя жгучую боль в грудной клетке и шее.
Минуту спустя подошёл водитель «Мерседеса». Он изо всех сил сдерживался, чтобы не побежать, - чтоб не пугать прежде всего самого себя. Тоже ударившись грудью о руль и оправившись от шока, он открыл дверь и нетвёрдыми ногами встал на землю. Зрение расфокусировалось, он был растерян: принявшись рассматривать повреждения «Форда», ещё больше, смертельно испугался своего бессердечия и едва не сорвался с места, кинувшись к водительской двери. Катя сидела, наклонившись вперёд, ей уже стало лучше. Когда слева упала тень, она повернула голову и улыбнулась – он понял, что она не может говорить, но пытается показать ему, что с нею всё в порядке. Он открыл дверь и опустился на корточки.
Голова кружилась, но она пока не сознавала этого. Боль утихала, оставляя страх как память о себе. К месту аварии постепенно стекались люди – до ворот санатория было не больше 50 метров. Все что-то хотели от неё – водитель «Мерседеса» клялся, что оплатит всё в двойном размере и прямо сейчас отвезёт её, куда она скажет, остальные предлагали вызвать ГИБДД и скорую и допытывались, как она себя чувствует. В любой толпе обязательно находятся люди, в которых силён общественный вирус любопытства, заставляющий их проявлять больше сочувствия и интереса к незнакомому человеку, чем к собственным делам. И эти были особенно назойливы, и, хоть Катя была и благодарна им, почувствовала, что спасти её может только одно – обособленность, которую приобретает круг нескольких близких людей в отличие от уязвимости одинокого человека. Она вдруг подумала: родные глаза и руки - здесь, всего в нескольких шагах от неё, - и расплакалась. Она не могла позвать их – напротив, должна сейчас же позвонить и сказать, что не сможет приехать! А позже они просто узнают, что у ворот санатория днём была авария и всё закончилось благополучно… А марка машины? Скажут, что за рулём была молодая женщина?.. Кате стало страшнее, чем от столкновения: если родители узнают от чужих людей, заподозрят…
Увидев, что она плачет, водитель решительно вынул телефон, который в волнении то доставал, то снова прятал в карман. Она поняла, что он собирается звонить в скорую, и в который раз горячо запротестовала. Если будет скорая, будет и милиция, и страховая компания, а он ведь не отказывается от своей вины и возмещения ущерба, да и не нужны ей никакие деньги. Ей бы только прямо сейчас, немедленно уехать отсюда… Но даже пошевелить руками удаётся пока с трудом.
- Ну, хотя бы в санаторий пройдите, - высказала первую здравую мысль стоявшая ближе всех женщина. Волосы её были повязаны прозрачной косынкой, и блестящие золотистые нити посверкивали на выглянувшем после дождя солнце. – У нас медсестра хорошая, и врач дежурит, только он сейчас в четвёртый корпус пошёл…
- Вызвали уже, сейчас подойдут! – крикнул кто-то из толпы. Катя потянулась к сумке, чтобы вынуть платок и привести себя в порядок, и, случайно взглянув в окна, увидела, что со стороны ворот к машине спешат родители. Верней, спешила одна мама; отец только послушно шёл за ней…
Она вдруг поняла, что у неё сильно кружится голова. Когда мамины руки, как крылья, опустились на неё, она всё-таки вновь заплакала – слёзы тихо лились по лицу. «Катя, где Лисичка?.. Коля с Яночкой и Кирилкой же в отпуск уехали?!..» - с побелевшим лицом спрашивала мама, и она, чтобы успокоить её, поспешно сказала: «Мама, не волнуйся, всё хорошо, она с Андреем!..» - и в страхе и раскаянии посмотрела на отца…
Он шёл сюда за женой с трогательно-строгим и серьёзным видом: пытался удержаться в себе, чтобы не испытать новой боли. Нет, он не изменился, с нежностью думала дочка… Просто слои его души перевернулись, и на поверхность вышла вот эта, навсегда мёртвая, глухая к правде жизни часть – она-то и была его настоящей жизнью. И это было так не похоже на него прежнего, когда он всегда немного притворялся живым: узнав о беде, бросался в бой, подбадривал себя и окружающих какими-то бессмысленными, но привычными словами, и сейчас водитель-виновник уже не стоял бы рядом с мягким и сочувствующим лицом… Теперь же, увидев её состояние, а потом и услышав об «Андрее», Пушкарёв наморщил лоб и вопросительно-жалобно взглянул на жену. «Не мучайте меня, - говорил его взгляд. – Я не хочу ничего знать, ни о чём расспрашивать. Я только-только встал на ноги, а вы опять убиваете меня»… Сердце дочери снова дрогнуло, но она безжалостно прошептала:
- …с Андреем Ждановым. Своим отцом, – и обессиленно откинулась на спинку сиденья.
Некоторое время его лицо ничего не выражало. Но в какой-то момент начала происходить обратная перемена – тот, забытый, нижний слой снова становился явным… Пушкарёв расправил плечи, выпрямился, лицо разглаживалось и затвердевало, и он вновь становился мужчиной, а не стариком. И это трогало ещё больше, потому что Катя знала: он почувствовал, что должен так вести себя, и по этой обязанности хмурился и вызвал в себе ярость.
Ему в этой искусственности было легче - и стало легче ей. Но всё же эта ярость была очень похожа на настоящую, и даже она невольно сжималась на своём сиденье - как мама, которая не осознавала правил игры... Ярость предсказуемо обрушилась прежде всего на жену – самого близкого человека, с которым он считал себя единым целым. Елена Александровна ёжилась и мелко-мелко качала головой, спеша разуверить его.
- Успокойся, успокойся, миленький, тебе нельзя волноваться… Я знала только, что это Андрей Жданов, а про то, что он появился, не знала, клянусь тебе, Валера, не знала!..
- Мама говорит правду, папа. Я как раз ехала к вам, чтобы рассказать… вы бы и так сегодня всё узнали…
…Её заслонили от родителей наконец-то появившиеся врач и медсестра. Врач наскоро измерил давление и сказал, что ему удобнее будет осмотреть её в санатории.
- Вы можете идти? Или попросить принести носилки?
- Не надо! – одновременно, хоть и с разными целями, сказали Пушкарёв и его дочь. Валерий Сергеевич решительно шагнул вперёд и, наклонившись, протянул к ней руки.
- Давай выбирайся отсюда, - сухо сказал он. - Я отнесу тебя.
Она запротестовала, но он уже сгрёб её, слабую, в охапку: «Лена, забери ключи и что там ещё… её вещи… и машину закрой», - обронил он из-за плеча, недобрым взглядом скользнув по смятому бамперу «Форда» и затем - на виновника-водителя. Елена Александровна бросилась к машине, взяла Катину сумку и с третьего раза вытащила ключи из замка зажигания. Когда сигнализация щёлкнула, в раскрытую Катину сумку, которую она держала в руках, водитель «Мерседеса» со словами: «Звоните в любое время» положил визитную карточку, но Елена Александровна не замечала его, потому что увидела в сумке телефон и неотрывно смотрела на него.
Несколько шагов отец нёс её на руках, и они были как чужие. Но вдруг Катя обмякла и уткнулась лицом ему в шею.
- Прости меня, папочка… Очень тебя прошу, прости… Ты же всегда, всегда был со мной, всё разделил, до конца… И кто же, как не ты, поймёт всё…
Она плакала и чувствовала, что напрягшаяся, как и весь он, шея расслабляется под её шёпотом.
- Опусти меня, пожалуйста… Я могу идти сама… - Она хотела добавить: «Тебе нельзя, тебе тяжело», но вместо этого сказала: - Я хочу видеть твои глаза…
Он опустил её, и она наконец-то встала на ноги. Не так-то просто было добраться до его глаз: он отвернулся и, упрямо нахмурившись, опустил голову. Врач, обернувшись, поджидал их. Вздохнув и оперевшись на руку отца, Катя медленно пошла к воротам. Подоспевшая Елена Александровна без конца оправляла и оглаживала волосы, что всегда было признаком волнения.
- Ну, а почему же он сам не приехал? – тихо и рассерженно проговорил Пушкарёв. – Боится, девчонку вместо себя посылает?
- Ну, что ты. У него сейчас… он не только за Лисичкой присматривает, но и за своим сыном… у него сын, а жена… бывшая… улетела за границу… на неделю…
Пушкарёв резко остановился, и лицо его бледнело от возмущения, от невысказанных вопросов. Елена Александровна вдруг шагнула к нему и примирительно похлопала по руке.
- Андрей Палыч приедет, - внезапно успокоившимся голосом сказала она и несколько раз кивнула в подтверждение своих слов. – Он сейчас приедет… Он знает, что с Катей… Я позвонила ему…
***
…- Как тебе удалось уговорить Милко? – улыбался отец. – Коллекция только ходовых вещей, без модельного ряда…
- Очень просто, па. Я сказал, что приглашу дизайнера попроще, а его отправлю в отпуск… ну, вы знаете, как он самолюбив. К тому же, как выяснилось, он любит детей.
Маргарита довольно рассмеялась и потрепала его по плечу. Наконец-то она видела Андрея счастливым; во всяком случае, без обычного грустного раздумья в глазах. Может быть, это временно, но здоровые отношения между ним и Павлом, а также радость от удачно продвигавшегося проекта прогнали пелену из его глаз. Они сидели в конференц-зале и за кофе обсуждали только что закончившееся совещание.
Андрей действительно был доволен. Новые коллекции, подобные той, которую только что утвердили, - коллекции детской одежды, половина которой пойдёт на благотворительные цели для фонда «Подари семью», - вливали новую кровь в «Зималетто». И это только начало, впредь они будут тесно сотрудничать с фондом. Всё тщательно просчитано, выверены риски – и совет директоров счёл новую стратегию не только жизнеспособной, но и многообещающей. И у Андрея были основания рассчитывать на поддержку отца и на совете акционеров – кто знает, как поведёт себя Воропаев. Несмотря на то, что отец дал ему карт-бланш, ничто не мешало отцу как старшему акционеру высказать своё несогласие – но этого не произошло. Напротив, у Андрея было чувство, что отец, как и остальные, заинтересован проектом и испытывает что-то вроде гордости. В работе ему, кажется, удалось исправить ошибки…
С личным обстояло сложней. Он очень быстро это понял, когда первая эйфория от знакомства с Лисичкой схлынула и новое знание, как и любовь, стало прорастать в нём, с каждым днём всё глубже. Чем больше он любил свою девочку, тем больше любил Катю и понимал, как виноват перед ними. Сказка, полная красок и волшебства, в которой выросла Алиса, требовала ухода - и, как оказалось, серьёзного ремонта. Он уже нанял рабочих и только ждал подходящего момента, чтобы предъявить их Кате, а сам потихоньку делал, что было в его силах, что бросалось в глаза или требовало немедленного исправления.
Первым делом надо было обустроить второй этаж, а тем временем ремонтировать дом внутри и снаружи. Под предлогом знакомства и случайных обстоятельств (якобы по пути из «Зималетто»), он привёз сюда своего приятеля, владельца строительной фирмы, чтобы тот втайне от Кати хотя бы навскидку оценил состояние дома. Возможно, и вовсе будет разумнее перевезти всю семью в новый дом, выставив на продажу этот… хотя эта мысль вызвала у него грусть и неприятие – так же, наверное, реагировала бы и Катя, узнай она о его планах. К счастью, это так и осталось лишь в мыслях: «Дом крепкий, Андрей, - сказал Семён, когда поздним вечером они выехали за ворота. – Вложиться придётся, не спорю, но через годик только вспоминать будешь об этой разрухе. Как знаешь, конечно, но я бы продавать не советовал». Андрей пожал ему руку и заказал все работы в его фирме – с отсрочкой начала. Отсрочка… она всё больше угнетала его. И Катя здесь была ни при чём – во всём виноват был он сам.
Эта маленькая женщина любила и ждала его вопреки всему, справляясь с бедой в одиночку, не считая эгоистичной покровительницы, чудаковатого друга и пожилых родителей, которым эта беда здоровья не прибавила. Она рассказала ему, почему не согласилась дать Алисе фамилию Зорькина: ей показалось, что он придёт… ведь она была ослаблена в то время и ей часто тогда что-нибудь казалось. Он быстро ушёл в тот вечер, остановил машину у какого-то перекрёстка, вышел и долго стоял, подставив лицо дождю. Струи хлестали по лицу, а боль не становилась меньше. И только когда он понял, что именно в то время покупал её квартиру, немного утихла. Значит, хоть так, хоть благодаря его прихоти её предчувствие было оправдано…
У него много работы, нет ни одной лишней минуты, твердил он себе. Изменить всё, исправить! Залечить раны, заставить забыть об этих долгих месяцах-годах… Сердце лихорадочно отсчитывало удары времени, всё казалось, что он сидит сложа руки… Подбадривания Малиновского злили, хладнокровие сфинкса-Юлианы повергало в отчаяние… Иногда он напоминал себе некоего раскаявшегося грешника, но всё ещё всесильного и способного влиять на течение жизни - например, запереть свою бывшую жертву и держать, пока она не почувствует желания быть им осчастливленной… В такие минуты сомнение овладевало им: кого он хочет, в конце концов, осчастливить? Её – или всё того же – себя?..
Ответ был наготове: он сделает всё, чтобы она была счастлива, и это серьёзно, это не просто слова. С одним условием: счастлива… с ним. А если именно в этом ошибка?
…Ну, это как смерть. В это невозможно поверить.
…- Сынок, ну что ты опять загрустил? Ты едешь? – разочарованно произнесла Маргарита. Она уже стояла около него с сумкой в руках.
- Да-да, конечно, - рассеянно ответил он. Несколько секунд он смотрел на родителей - им, со стороны, казалось, что так же рассеянно, но это было ошибочно. Напротив, он всматривался в них, готовясь, пытаясь предугадать.
- Я так соскучилась по Артёмке. И Паша… да, Паша?
- Да, - как всегда, сдержанно, кивнул отец.
То и дело натыкаясь на форпосты преувеличенно восторженных сотрудников, они наконец вышли из здания. Небо было серым, и только вдалеке, где-то на юго-востоке, в прогалинах светлеющих облаков золотилась узкая полоска. Там Катя.
Он усадил родителей в машину и сам сел за руль. Он улыбался, глядя на них в зеркало. Не понимая, отчего эта улыбка, они отвечали тем же.
Машина гладко ехала через Москву, сквозила между светофоров, как по зелёной линии… Родители изредка переговаривались друг с другом, он молчал, иногда кивал. Ничего, за что можно было зацепиться, чтобы так же гладко, как этот путь к детям, рассказать им свою тайну, не было… Ветер трепетал за закрытыми окнами, то шептал, то вскрикивал. Так же было и по ночам – когда он лежал без сна и слушал ветер. Иногда зарывался лицом в подушку, иногда ладонью безотчётно сжимал и разжимал простыню…
- Мам, прости, но мне нужно сказать вам кое-что, - решился он, прервав Маргариту на каком-то пустом полуслове. – Адель и Артём не одни в квартире. Вы познакомитесь ещё с одним человеком…
Мать бросила на отца недоумевающий взгляд...
- Это женщина? – с видом человека, приготовившегося услышать самое худшее, спросила она.
- И да, и нет, - широко улыбнулся он. – Девочка…
- Девочка? Какая девочка?..
Он заметил, как отец накрыл ладонью её руку. «Давай послушаем его», - означал этот жест.
- Красивая, самая лучшая в мире, мам. Ей почти два года, у неё коричневые глаза и очень добрая улыбка…
Отец посмотрел в окно. Он охотнее скажет себе правду о своих догадках, чем мама – женщина. Ей больше времени нужно, чтобы правду принять.
- Ничего не понимаю, - раздражённо поправила рукава пиджака Маргарита. – Ты можешь объяснить по-человечески?
- Могу… Помнишь, у меня когда-то была помощница? Её звали Катя. Её зовут Катя…
Лицо Маргариты леденело, она медленно приподнимала подбородок.
- Н-нуу…
- Это её дочь. И моя, - после паузы закончил он.
- Нет, конечно. Глу-по-сти!.. – тут же почти выкрикнула Маргарита. Отец снова решительно похлопал её по руке.
- Не глупости, - поворачиваясь наконец и встречаясь с Андреем глазами в зеркале заднего вида, сказал он. – Ну, а где же Катя? И почему девочка с тобой?
- Катя уехала к родителям в санаторий, вечером должна вернуться. Я уговорил её оставить Алису со мной…
- Аль…али… Алису… - как выброшенная на берег рыба, задыхаясь, проговорила Маргарита.
- Да, её так зовут. А можно – по-домашнему, Лисичка…
- Паша, достань таблетки там, в сумке. – Мать тяжело прилегла боком на сиденье, и Андрей нахмурился.
- Мам, остановить? Здесь можно, я остановлю…
- Не надо, езжай... - простонала Маргарита, пытаясь удержать под языком валидол. – Как ты мог, Андрюша? Что ты сделал со своей жизнью? И вообще… и вообще, ты уверен, что…
- Мама, - только и сказал он, и она замолчала.
…Больше ничего и не требовалось.
Перед глазами стояла картина, скупо описанная когда-то мужем: Андрей, целующий секретаршу, и они, Павел с Кирой, входящие в кабинет… Если бы кто-нибудь, когда-нибудь сказал ей, что такое случится с её сыном… Девочка! Два года, глаза, улыбается!.. Маргарита закрыла глаза и опять застонала.
Андрей намеренно ехал медленней, чтобы дать ей время прийти в себя. Через несколько минут ей предстоит ещё большее потрясение – он почти жалел уже, что не сказал раньше. Казалось почему-то – так лучше…
Постепенно Маргарита выпрямилась, села ровно. Демонстративно отвела руку мужа и сжала губы в узкую линию – олицетворение оскорблённого и мстительного Ожидания. Но в чём она хотела выйти победительницей? Она ведь уже знала и в глубине души признала, что внучка – есть…
Въезжая на стоянку около дома, Андрей снова встретился с отцом глазами. Отец внимательно, мягко смотрел на него. Он тоже ждёт. И разговоры ещё, конечно, будут…
Паркуясь, он взял с соседнего сиденья зазвонивший телефон. Она никогда не звонила ему, ещё не звонила! Что-то пышное, цветущее обняло его сердце, как ствол дерева в весеннем саду.
…Она и не звонила. Это была её мать – Катя попала в ДТП, ничего серьёзного, только сильно испугалась и голова кружится, отец повёл её в медпункт санатория, может быть, и Андрей хотел бы приехать? Катя рассказала о нём, отец сердится…
Ничего больше не слушая, он сказал: спасибо, сейчас приеду, и отключился. Низко наклонил голову, сжимая руль в руках, и сидел так с минуту.
- Андрюша? Ты идёшь? – устало, грустно спросила мать, нажимая на ручку двери.
- Нет, - не поднимая головы, ответил он. – Идите без меня. Мне нужно уехать…
- Как это… как же так?
- Катя попала в аварию, мне нужно уехать, - терпеливо повторил он.
- Андрюша… ты не можешь… как ты можешь нас бросить? Только из-за того, что эта женщина…
- Мама… пожалуйста, иди к детям…
И из-за его тона, напугавшего её, она умолкла.
Павел взглянул на жену. Он был спокоен.
- Я надеюсь, что ничего страшного не случилось. Пойдём, Марго. Артём ждёт… и Алиса. Ты позвонишь? – он обратился уже к Андрею.
- Да-да, конечно, - выпрямляясь, рассеянно ответил тот.
- Мы будем ждать твоего звонка здесь. Никуда не уедем.
- Спасибо, пап. – И, повернувшись к уже стоявшей у открытой двери матери, добавил: - Мама, спасибо…
Она вздохнула, жалостливо и скорбно-недоумевающе глядя на него.
Вытащив из бардачка карту, он бросил её на сиденье и, быстро мысленно подсчитав оставшееся и необходимое количество бензина, снова вывел машину со стоянки и поехал на юго-восток.
Последний раз редактировалось natally 01 сен 2010, 14:27, всего редактировалось 3 раз(а).
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Внеочередной не получится. Дописать-то почти дописала, но ещё вычитывать надо... Завтра уже, ладно? 
Молодость в душе... 
Да и вообще, разве это - "спустя"? 
Нет, это может быть, условно говоря, одно слово, из которого видно, что это окружающая среда, ноосфера того, другого времени.
Короче, слушай Юлиану, Катя, она всё-таки начальник. Если не хочешь слушать зашкаливание своего пульса. 
Но нам же оно не надо, да? 
Вот тебе и штамп на ровном месте...
Это диагноз... 
