|
15
Август-2008
…Он шёл за Катей по дорожке, уже не замечая ничего вокруг, поднимался по ступенькам. Сразу за дверью оказалась большая комната – столовая, судя по видневшимся в открытую дверь соседнего помещения плите и кухонным шкафчикам. В комнате пахло глаженым бельём, над утюгом, мигавшим красным огоньком, ещё вились струйки пара. Рядом со столом горел торшер, ярко освещая столешницу, застланную мягкой белой тканью. При виде всего этого сердце захлебнулось отзывчивостью, словно именно здесь и именно так оно и хотело приютиться.
Катя вынула шнур из розетки и аккуратно положила вилку рядом с утюгом.
- Лисичка спит, я только что уложила её, - спокойно обратилась она к нему. И в этот момент окончательно и ясно он понял, что означало её будничное неудивление в ответ на его слова о девочке, то, что она впустила его и как будто ждала. «Если она будет отрицать факт отцовства…» - вспомнились ему слова Кораблёва. Это правда, и Катя признаёт её перед ним!.. Сердце бушевало, и ему, конечно, хотелось что-то сделать, побежать, закричать, - но тихая уютность этого уголка запрещала, и он почувствовал, как само собой сердце успокаивается и спускается в него такой же глубокий и блаженный уют.
Со скрытым восторгом он переспросил:
- Лисичка?.. Но я смогу её увидеть?
И Катя ответила:
- Пойдём…
Они прошли по коридору, узко уводящему от кухни и столовой вглубь дома, мимо дверей и пары картин на стенах, завернули в небольшую нишу и остановились у двери. Катя в последний раз взглянула на него, но он смотрел на дверь и не видел тревоги и напряжённого ожидания в её глазах. Она нажала на ручку, к которой был прикован его взгляд, и спустя секунду они увидели примерно такой же взгляд с другой стороны. Как ни в чём не бывало, Аличе с примятыми и влажными на лбу волосами стояла в кроватке и ничуть не сонными карими глазами смотрела на них.
- Мама, не сплю! – так чисто и отчётливо она сказала, что Катя не сдержала обычной реакции – улыбки и смешка. Уже не понимая, прыгает ли, обмирает ли сердце, Андрей подошёл к кроватке и в шаге от неё опустился на корточки. Аличе смотрела на него сверху вниз, а он завороженно и немигающе смотрел на неё. И, чем дольше он на неё смотрел, тем больше расцветала она в его глазах - дополненная яркими обоями, игрушками, цветами и занавесками, которые были в комнате. Это было продолжение того мира, мира снаружи, поразившего его.
- Алиса, - произнёс он, и голос вопреки ожиданию звучал не хрипло, а удивительно чисто, каким он почти не помнил его, каким он был в юности.
Алиса не ответила, продолжая спокойно рассматривать его. Катя подошла и поправила ей волосы. И, словно это был знак, разрешающий подойти и ему, он поднялся и шагнул к ним. Робко дотронулся до руки девочки, потом смелее погладил по плечику и, подчиняясь порыву, взял её уже обеими руками и вынул из кроватки. Подержав секунду перед собой, чтобы не напугать, наконец-то обрёл её всю, прижав к груди. Катя, немного побледнев, смотрела на них. Алиса отстранилась и сказала: «Дядя». Он быстро взглянул на Катю, их глаза встретились. Уже со знакомым восторгом поняв, что означал её взгляд, он вновь посмотрел на девочку и ответил ей:
- Папа.
Алиса, тоже посмотревшая на мать, перевела на него внимательный взгляд, словно сверяя это определение с первым знакомством. Но произнести новое слово не решилась или не захотела и, по-видимому, желая на всякий случай быть поближе к матери или просто устав в такой час от особенных впечатлений, потянулась к Кате. Изнывая от внутреннего сопротивления, Андрей отдал её. Весь день, весь этот впустую прошедший день, а следом за ним и все долгие месяцы, проведённые без неё, представились ему, и тоска прогнала радость. Так и будут чередоваться теперь счастье и страдание, страдание и счастье.
И, перехватив Катин взгляд, он понял, что ощущение спокойствия, исходившее от неё, было обманчивым. Она наблюдала за ним, остро, тревожно, будто ища ответ на какой-то вопрос. Он понял это только сейчас, когда уже посветлел, смягчился её взгляд, словно она нашла то, что искала. Или хотя бы следы…
Она попросила подождать её в столовой, пока она уложит Алису – она назвала её Аличе, и противоречивое чувство он испытал. Имя было необыкновенным, красивым, но в Италии и во всём итальянском он чувствовал противника в борьбе за них. Он наклонился, дотронулся губами до волос девочки и с её запахом, охватившим его, вышел из комнаты.
Тёплый лимонный свет торшера вёл его в столовую, когда он шёл по коридору. Он бессознательно взял со стола утюг, которым Катя гладила, скрутил колпачок, слил воду и, смотав шнур, уложил утюг в коробку, стоявшую на стуле у стола. За окнами – их было в столовой два, они выходили во двор и в сад, - было уже темно, бледно-синий вечерний дым туч поглотила тьма, и только по отсутствию звёзд можно было определить, что небо всё ещё в облаках. Подавив желание выйти в сад, ещё раз пройтись по двору, оглядеться, он сел на один из стульев. Но послышались шаги, и в столовую вошла Катя. И он тут же порывисто поднялся ей навстречу.
- Катя, ну почему? Почему ты не сказала мне?
Но улыбка его была грустной и понимающей… Катя посмотрела ему в глаза, и он ещё раз почувствовал, что держал сегодня некий экзамен. Она проверяла, как он отнесётся к Лисичке…
Катя ответила не сразу. На минуту скрывшись в кухне, налила в чайник воду и включила его. Вернувшись, села напротив него, и он уселся тоже.
- Я не сказала, потому что всё, что было у нас, - неправда, - сказала она. – Мне и Алиса, пока не родилась, казалась неправдой. Между нами ничего не могло быть, это так просто, ведь вы и сами считаете так же. И Алису считали бы ненастоящей. А я… я поняла, что она – подарок, что я поверила своей глупости не напрасно, - мне этого было достаточно. Я не лгала вам, я действительно не держу на вас зла. Просто вы снова появились, а я больше не была глупа, вот и всё.
- Я не понимаю… ты хочешь сказать, что меня как бы и нет? Я – неправда?
- Для меня, - по её лицу он видел, что она готова была привычно добавить: «и Алисы», но передумала, - да.
- А для Алисы? – не спускал на тормозах он. – Для неё тоже?
- Теперь уже нет, - после долгой паузы сказала Катя.
- А если бы тебе не понравилось то, как я вёл себя? Что бы ты делала?
- Уехала бы. У меня в Италии есть работа. Мы бы не обременили вас.
У него горло перехватило от страха.
- Спасибо, что поверила… Но ты всё равно боишься, - упавшим голосом сказал он. – Боишься, что я причиню ей зло… и тебе.
- Нет, за себя я не боюсь, - быстро, не задумываясь, проговорила Катя.
Он почувствовал лёгкую боль. Не боится не потому, что знает – он не сделает ничего плохого, а потому, что это уже не имеет значения.
- Катя, я люблю тебя, - сказал он, и она укоризненно посмотрела на него. Ну вот, он уже начал проверять на деле её утверждение… - Тебе неприятно это слышать? Почему?
- Потому что это неправда.
Это слово уже порядком надоело ему…
- Я оступился, я поступил с тобой, как подонок. Я обманул тебя, а потом не хватило духу признаться и попросить прощения… Я ведь не знал, что ты читала эту дурацкую инструкцию, если бы ты сказала мне… теперь я знаю – я бы уже тогда понял, что люблю тебя. А потом мне было стыдно за то, что я так опозорил тебя, я не хотел мешать тебе, думал, ты не захочешь меня видеть, заново устраиваешь свою жизнь… Зорькин летом сказал, что ты отказываешься от «Ника-моды» и не придёшь. Но я хотел тебя, я думал о тебе, я даже… Когда я увидел Валерия Сергеича, произошло что-то такое, чего уже ни я, ни ты, ни кто-то другой не мог изменить. Я оступился, Кать, но почему ты думаешь, что я во всём такой? Всегда? Что я не мог измениться? Если бы ты дала мне шанс, я доказал бы тебе…
Она отвернулась, и выражение досады… и страдания на её лице остановило его. Так вот оно что... Она не испытывает сомнений - потому что борется с ними... Верит ему, но не хочет верить… Да, действительно, она никогда не лгала ему - у неё так и не получилось его возненавидеть...
- Неужели ты разлюбила меня, - пристально глядя на неё, сказал он. Катя промолчала и, поднявшись, стала поправлять что-то в стопке глаженого белья на столе. По-прежнему не чувствуя внутри отчаяния, он наблюдал за ней. Она сказала не «потому что мне всё равно», а «потому что это неправда». Всё дело в том, чтобы доказать ей, хоть это и трудно, – он настоящий. Её ответный порыв в той брянской классной комнате после того, как она узнала о болезни Артёма и изменила своё решение не брать его с собой, - не могло обмануть его. Всё, идущее у неё изнутри, он всегда чувствовал, откликался – безошибочно. Может быть, он ещё не потерял её. Может быть, пока он не почувствует обратного, у него есть надежда.
Взяв из стопки несколько кухонных полотенец, Катя снова вышла в кухню. Положила полотенца в один из шкафчиков, доставала чашки, наливала чай. Он видел её в проём двери.
- И ты так и будешь думать, что я обманываю тебя? Что мне нужна не ты, а «Фантана» или ещё что-нибудь? – негромко сказал он, зная, что она услышит, что она тоже думает о нём.
Неся поднос с чашками и сахарницей и затем расставляя всё это на столе (при этом чуть не обронив сахарницу, он в последний момент подхватил её), она откликнулась:
- А я вначале не думала об этом. Я просто не хотела, чтобы вы отнеслись к Аличе так, как относились ко мне. Это так страшно… но вам этого не понять. А потом вы упомянули «Фантану», и я ещё раз вспомнила, что видела статью в «Финансах» об акции распродажи верхней одежды. И всё встало на свои места… Я поняла, что вы хотите отомстить Хмелину – через нас с Юлианой. Через меня.
- Да мне просто обидно было, что ты отказываешь «Зималетто» в участии в проекте, сам не знаю, что на меня нашло, мне так хотелось, чтобы ты относилась к «Зималетто», как раньше… Ну, а сейчас? Неужели ты и сейчас веришь в эту чушь, Катя?
Она молчала, но он уже знал: молчала не потому, что щадила его, а наоборот - ей трудно было с ним соглашаться. Он видел, каким усилиями даётся ей этот, в общем-то, доверительный разговор. Если бы не Алиса, если бы не обстоятельства, развернувшиеся в сторону всё того же нелепого Зорькина, чего она на этот раз не хотела, - он не услышал бы и сотой доли того, что и как она говорила. Это всё ради дочери, а она сама была по-прежнему против него, и не перед лицом её страхов и слабости, а борьбы с ним и с собой и, возможно, даже ненависти, которую она призвала бы на помощь, оказался бы он. Дочь и здесь помогала ему… но добиваться женщины - своего рода война, а он не хотел использовать в войне свою дочь. Даже если эта война ведётся во имя неё…
Они молча пили чай, и он не задавал ей больше вопросов.
- Прости, что мучаю тебя. Но, может быть, ты поймёшь, что мне трудно молчать. Мне так важно знать, что ты… Кать, спасибо тебе за всё. За чай… за Лисичку, - он поднялся и, подойдя к Кате, взял её за руки. От неожиданности она не забрала их. – Ты не представляешь, как много дала мне. Я не смогу выразить… но, может, ты сама со временем увидишь. Я люблю вас обеих, я не могу без вас… - От волнения он перевёл дыхание и, словно очнувшись, оглядел комнату. – Уже поздно, тебе нужно отдыхать. Завтра… я хочу приехать завтра. Ты позволишь мне?
Катя вынула руки и, опустив голову, кивнула. Улыбка невольной нежности усилила все те чувства, которые он испытывал. Он бы сейчас поцеловал её в волосы, как Алису, - благодарно и не ища удовлетворения. Но она до конца ещё не верила и в его благодарность тоже.
Как мучительно было расставаться с нею и с той, что стала её продолжением (благодаря ему! его любви!), уходить из этого дома, проходя по освещённой смешным старомодным фонарём, узкой дорожке с мокрыми и кое-где сбитыми плитками, отводить от лица ещё зелёные ветки, мимо великолепия природы – сказочного наяву, прятавшегося в темноте, как за занавесом, который откроется утром. Он хотел остаться здесь навсегда, на всю жизнь, сидеть в тени в глубине простенького сада, качать Лисичку на качелях… Он хотел здесь всё подправить, починить, улучшить, ничего не меняя, не нарушая волшебства, - просто с благодарностью за то, что какая-то сила незаслуженно приобщила его, разрешила прикоснуться.
Он думал об этом, когда открывал тёмно-зелёную калитку и поворачивался к Кате и ко всему, что оставалось за её плечом. Завтра он вернётся к этим необыкновенным девочкам и будет пытаться потихоньку отдавать им всё то, чего лишил когда-то. Пусть даже завтра Катя и не скажет ему «ты» и будет продолжать считать его выдумкой. Вредной выдумкой. Тьфу, что-то из детства, летучее и с пропеллером, Карлсон?.. Он уже стал замечать, что детство, всегда тихо живущее внутри, ожило и напоминает о себе... Такого не было, когда родился Артём, которого он с самого начала ещё только ожидал, готовился. Теперь дети были частью повседневной жизни, частью его теперешнего, а не какого-то будущего, - как у Кати, стоящей перед ним, и отблеск её простой и тесной связи с дочерью ложился и на него.
Улыбка его была полна созидательной, обещающей радости. Они попрощались легко, почти не замечая прощания, как когда-то, когда были бессознательно уверены, что утро опять принесёт им друг друга.
***
…Через несколько дней в открытом кафе – стеклянные окна террасы были распахнуты настежь в этот тёплый, хоть и предосенний, день – за столиком с кофе и мороженым сидели две женщины. Обе дамы, лет тридцати и пожилая, были красивы и ухожены, а разговор вёлся о непростых вещах. Женщины переживали разлом в своей семье, в своей жизни.
- Если бы я могла представить себе, Кирочка, что когда-нибудь буду обсуждать с тобой ваш развод, - говорила смирившаяся, оттаявшая Маргарита. – Я всегда была уверена, что права, думая, что вы созданы друг для друга. Даже мысли не закрадывалось… Что же теперь будет? Что?
Кира была свежа, холодна и загадочна. Выглядела как-то по-новому, хотя внешне вроде бы ничего не изменилось. Но жемчуг на шее и в ушах подчёркивал эту новую, чужую свежесть, и, как ни странно, вместо раздражения Маргарите передавалось ощущение исправимости – вот же жива, здорова, цветёт бывшая невестка, значит, жизнь продолжается. Если бы не одно «но»…
- Кира, меня беспокоит Андрей, - не дождавшись ответа, настойчиво продолжала она. – Похудел, глаза потерянные. А вчера, наоборот, - сиял. Но всё равно задумчивый… Он так переживает развод? Что с ним, Кира?
- А вы спросите у него, - отправляя в рот с ложечки мороженое, посоветовала Кира. Глаза её блеснули, но взволнованная Маргарита не заметила.
- Не говорит. Он ничего не говорит, только «со временем всё узнаете»…
Кира кивнула и посмотрела в окно. Она могла бы прямо сейчас удовлетворить тревожное любопытство бывшей свекрови, но некоторые соображения останавливали её. Главным из них была её собственная свобода от Андрея Жданова. Она уже была узаконена, и оставалась сущая мелочь - добиться её на самом деле. И на пути к этой цели ей были противопоказаны какие бы то ни было разоблачения и прочий особенный интерес к объекту. Нет, не излечилась она пока от этого интереса… Вчера, после важного разговора с Андреем, она долго приходила в себя и ловила себя на том, что не слушает Виталия - то, что он говорил и что непосредственно касалось её самой, было менее интересно ей. Когда Андрей был рядом и ещё некоторое время после того, как уходил, она вся была с ним, в нём – не нужная ему, но по-прежнему готовая растворяться во всём, что его заботило. При этом влечение, страсть ушли из её отношения совсем; она любила своего Березина, и всё это принадлежало ему. Но болезненная зависимость от Андрея оставалась, и главной задачей было избавиться от неё. Как она винила себя за то, что так жестоко открыла ему правду о существовании Алисы Пушкарёвой! Если бы он не был подготовлен... Это могло стать катастрофой, и причиной катастрофы стала бы она. И она бы себе этой Главной Роли не простила, из-за Виталия она захотела уйти со сцены по-настоящему, совсем… Позже, ночью, ей стало страшно уже за самого Андрея, она мысленно просила прощения, она готова была сделать что угодно, только бы загладить свою вину. И вчера разговаривала с ним мягко, по-доброму, - без звука согласилась оставить Артёма с ним, с ним и Аделью на долгие семь дней…
- Вот и ты не хочешь ничего мне сказать, - скорбно произнесла Маргарита. – Как-то отдалились мы друг от друга. Тебе не обидно, Кира?
- Хорошо, я расскажу вам, - отставляя пустую креманку и вынимая салфетку из подставки, решительно улыбнулась Кира. – Но не об Андрее. О себе. Я выхожу замуж, Маргарита…
…- Я даже не знаю, что сказать, - Маргарита вытерла очередную слезу и, гордо запрокинув лицо во избежание следующих, полезла в сумку за платком. – Я дала себе слово не осуждать тебя, потому что знаю: это неправильно. Но как мне больно, если бы ты знала, как больно сознавать, что ты устроена, счастлива, а Андрей остался один, совсем один… И Артём… - Она вдруг побледнела и испуганно посмотрела на неё - тем взглядом, который делал её похожей на птицу. – А Артём поедет с вами? Ты увезёшь его?
- Да, Маргарита. Разве может быть по-другому?
- Да, да, ты права… Но как это чудовищно, несправедливо, что же он теперь будет делать?..
- Ну, может, у него тоже найдутся интересы, - уклончиво ответила Кира. – К тому же Артёма мы увозим не навсегда. Всего год, Маргарита, всего один год.
- Целый год…
Маргарита молча справлялась с обидой, потрясением, проделывая манипуляции с платком, зеркалом и косметикой. Кира любила эту женщину, она была единственным по-настоящему преданным ей человеком. Но и эта женщина Андрея любила больше.
- Маргарита, хотите хорошую новость? – примирительно спросила она. - На год мы уедем ещё нескоро, а вот на неделю – через несколько дней. У Виталия предварительная поездка, и он просит меня лететь с ним, посмотреть дом, может быть, сделать какие-то замечания, ведь нам предстоит там долго прожить… Ему это важно. – Она помедлила и исподлобья с улыбкой взглянула на Маргариту. – Я не хочу везти Артёма через океан на такой короткий срок, и Андрей согласился побыть с ним…
Маргарита улыбнулась рассеянно, вежливо. Банально, но, как говорят простые люди, «не наелся - не налижешься»… Конечно, Кира высоко ценит своё великодушие, позволяя отцу с ребёнком побыть… а потом? Что будет с ним, когда она увезёт мальчика?..
- Кира, скажи… он очень расстроен?
- Да. Но он держится. У него сейчас… - Кира перевела дух. Как же трудно за свободу бороться. – Он многое понял в последнее время. И готов ждать этот год.
«Не до него ему сейчас, Маргарита», - так и хотелось добавить ей… Ей всё ещё слышались слова Лили Скворцовой, сказанные во вчерашнем телефонном разговоре: «Ездит каждый день, сидит весь вечер, вчера за полночь уехал». Кира удивилась: откуда Лиле-то известно?.. Та смешалась: не спалось, вышла в кухню воды попить, а спальня на третьем этаже, вот сверху Андрея у пушкарёвского дома и увидела… А Катя эта провожала его… Платье с огромными, в полбедра, карманами, даром что фирменное, Лиля бы в жизни такого не надела…
- Это «Фантана», итальянский бренд, между прочим, - довольно засмеялась Кира, вспомнив, как была одета Катя в ту их встречу в парке. Думается, приверженность конкуренту тепла по отношению к Катеньке Андрею не прибавляет…
Как ни странно, насчёт их отношений Кира была относительно спокойна. Это в эмоциях она не могла справиться с собой, а умом давно поняла, что Андрей дорожил Катей постольку, поскольку нуждался в ней - в тот непростой период своей жизни, когда она появилась. После всего случившегося Кира ни разу не замечала у него какого-то особенного интереса или тоски по Пушкарёвой: с глаз долой… да какое там сердце. Разве он умеет чувствовать по-настоящему? Разве она не помнит его горящих глаз, тогда, в семнадцать, - и равнодушных в двадцать семь? Так же и с Пушкарёвой… показалось что-то, пролетело… интересы фирмы, зависимость от неё… а стоило исчезнуть – забыл…
Теперь вот уже не забудет. Теперь девочка есть, и её со счетов не сбросишь. Но обнаружившаяся в Андрее способность любить своих детей (именно так, как не умел женщин – по-настоящему) обещала, что здесь всё будет благополучно. И неожиданно обретённая дочка поможет ему перенести разлуку с сыном, призрак которой, Кира не могла врать себе, лёг ему на волосы, на плечи, просочился в глаза… Но что она могла сделать? Она строила себе новую жизнь, старые подмостки жгли ей ноги. Смалодушничать, отказаться от Виталия – и ей уже не спастись. Она должна была разделить с ним всё, принадлежащее ему, его любовь, деньги, фамилию - и необходимость возводить огромный гостиничный комплекс на берегу Атлантического океана.
…- Ох, Кира, Кира, - сокрушённо покачала головой Маргарита. – Как это всё не вовремя, не кстати, всё разом навалилось…
- Не переживайте, Маргарита, - она погладила руку в кольцах, наполовину скрытую пышной шёлковой манжетой. – Всё будет нормально. Вот увидите…
Но внутренне поёжилась от этого проявления материнского предчувствия – Маргарита ещё не знает, как права… Интересно, сколько ещё Андрей собирается скрывать от родителей правду? А Пушкарёва? Лиля сообщила, что «стариков» нет дома – видела их садящимися с вещами в машину… И они так и будут скрываться от людей? А юридически? Андрей же захочет признать девочку юридически?!..
…Бросив на Маргариту жадный взгляд и почувствовав невыносимое, подступившее к самому горлу нетерпение, Кира резко встала, чтобы погасить его. Сколько ещё они будут испытывать её стойкость?..
Сентябрь-2008
…В первую же показавшуюся удобной минуту Андрей выскочил из конференц-зала в свой кабинет и прижал телефон к уху. Трубка была нагрета – всё это время он сжимал её в руках, пряча их под столом, чтобы не озадачивать гостей, пражских партнёров.
- Катя, я поговорил с Кораблёвым. Нет, не беспокойся, это не тот… моим разводом занимался шумный адвокат, а Кораблёв – это просто хороший знакомый… Он сказал, что никакой подготовки и особенных документов не требуется. Вместе с ним мы подъедем в ЗАГС, и всё будет сделано… Хорошо. Давай поступим так. Ты съездишь к родителям… завтра?.. а послезавтра поедем в ЗАГС… Ну, хорошо, шучу, преувеличиваю. Но в принципе? Ты согласна? Только ответь, да или нет, Кать…
…Мучитель. Идиот. Именно с такой, идиотской, улыбкой, услышав ответ, он повернулся на звук открывающейся двери. Без Малиновского – никак. Не обращая на него внимания, Роман прошёл мимо, заставляя Андрея вновь поворачиваться. Андрей посмотрел на стул, рядом с которым встал Малиновский, - и оторопел. Огромный серо-рыжий пушистый кот улыбался ему со стула.
- Малиновский, если ты хотел Чеширского кота, ты перепутал немножечко, - пробормотал Андрей. – Там только улыбка была, без кота, если я не ошибаюсь…
- Улыбок без котов не бывает, - ответил Малиновский, серьёзно и озабоченно рассматривая игрушку. – Коты без улыбок – да, но это не наш случай… Слушай, мне кажется или они на усах сэкономили? В магазине не подумал, а сейчас кажется – усов не хватает…
Андрей вздохнул и подошёл поближе. Кот смотрел ему в глаза и расплывался в улыбке. Широкой и, судя по гладкому и одновременно пористому материалу, кожаной; обрамлённой уютным плюшем и синтепоном… Кота прямо сейчас хотелось взять в руки и не отпускать.
- Ну, спасибо, дружище… Только она же ещё маленькая, - улыбнувшись не хуже кота, но с обычной в последнее время грустинкой, сказал Андрей. - Не испугается?
- Моего кота?! Никогда, - оскорбился Малиновский. – Ты его домой заберёшь или здесь постолуется?
- Пока здесь. Я хочу уговорить Катю оставить Алису в Москве, пока она будет в санатории. Папу с мамой тоже, знаешь ли, пугать нельзя, к ним особый подход нужен, она волнуется… Во-от, а я тем временем попрошу Адель и за Лисичкой присмотреть…
- Как? На Авдеенко?.. – встрепенувшись, попытался выкрикнуть Малиновский, но Андрей метнулся к нему и закрыл рот ладонью.
- Молчи, дурак… Какое Авдеенко? – понизив голос, сказал он. – Там же, где мы с Артёмом, на моей старой квартире…
- А чё ты так пугаешься? – обиженно ощупал губы Малиновский. – Ты же говорил – Лисичку свою рассекретишь?
- Лисичку – да, - ответил Андрей с тем странным выражением лица, которое у него теперь появлялось. – Но есть ещё одно… И мне надо действовать наверняка. У меня один шанс, Малиновский…
- Думаешь, сработает? – поняв, усмехнулся Роман.
- Должно сработать… Знаешь, что она ещё придумала? Что я всё это говорю и делаю только ради Лисички, а она сама мне не нужна. А мне в ЗАГС два раза ехать не хочется…
Но, несмотря на полушутливый тон, глаза его потухли. Потеряв интерес к игрушке, он отошёл к дальнему окну, почти в угол кабинета, и встал к Роману спиной.
- Нет, она не виновата, - глухо донеслось через минуту. - Плачу за свою бесчувственность, Малиновский…
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
):pooh_lol: 
Тем более, когда у него в руках есть еще один козырь... 
Фсё сурьёзное уже сказали...
А то читатель пойдёт и отравится с горя старым йогуртом! Застрелится из авторучки! Сбросится с табуретки! Утопится в кастрюле с водой из под вареникофф!