|
14
Август-2008
…На подоконнике в вазоне пламенел одинокий цветок, а над цветком жужжала пчела. Со смутной улыбкой на губах Катя не могла отвести от цветка взгляд. Яна, весёлая Яна, смеялась где-то в глубине комнаты.
- Кать, я тебя зову, зову…
- Яна, прости, - сделав над собой усилие, Катя обернулась к ней. – Ты что-то говорила?
- Я говорю, что в двенадцать мы пойдём гулять: я, Кирилл и Алиса… Как ты на это смотришь?
Катя помедлила.
- Яна, можно тебя попросить? Пусть Алиса сегодня побудет дома. Только сегодня. Завтра уже будет можно. Хорошо?
- Насморк? Кашель? – беззаботно спросила Яна, но Катя, инстинктивно взглянув на её трёхлетнего сына, поспешила её разубедить:
- Нет, конечно, что ты, я бы не привезла сюда Алису. Я просто хотела бы, чтобы она осталась дома. Я могу на тебя положиться?
- Конечно, - легко согласилась Яна. Будучи в курсе Катиной истории, она догадывалась, но вопросов никогда не задавала. – Мы мозаикой займёмся, правда, Лисичка? – И, наклонившись, она чмокнула пушистую макушку Аличе, сидящей на полу рядом с Кириллом и по своему обыкновению присматривающейся к нему. Мальчик делал вид, что не обращает на гостью внимания, и деловито катал по ковру серебристое чудо, маленький автомобиль – модель будущего воплощения мужского эго.
Надевая на ходу рубашку и без конца ворча по поводу отсутствия горячей воды, в комнату вошёл Зорькин. Катя улыбнулась чему-то и, подойдя к окну, поверх цветка выглянула во двор.
А ведь действительно, летом в городе отключают горячую воду – веером, район за районом. Как она любит этот дом, этот двор. Столько всего здесь случилось с ней… Долгих одиннадцать лет она делила с этими деревьями, скамейками, дорожками свою жизнь. Вот здесь, прямо под окнами, освещённая светом фар, она возвращалась домой, а Андрей провожал её… это был их прощальный путь. Со следующего утра их дороги разлетелись в разные стороны, словно выпущенные из лука под названьем «Инструкция по совращению»… Неужели это была она? Неужели это был… он?..
Утром они с Колей были на вокзале, проводили её маму и отца. После Катиного отпуска они ездили в санаторий, так уж было заведено. Правда, в этом году мама сомневалась, беспокоясь за них, - ей не нравилось Катино настроение, не нравились ограничения, введённые дочерью, словно она укрепления вокруг осаждённой крепости сооружала. Мама догадывалась, что это как-то связано с Андреем, и, хоть и принимала во всём сторону дочери, втайне мечтала о том, чтобы нарыв вскрылся, - в том, что это был нарыв, она не сомневалась. Катя не стала бы просто так городить огороды – значит, была опасность или то, что она считала опасностью, и Елена Александровна считала, что не страхом и бегством надо избавляться от неё.
Катя не хотела сейчас разубеждать её, объяснять, что всё изменилось, поэтому и слышать не хотела, чтобы родители не поехали или задержались. Она всё решит сама, а мысли о родителях могут помешать ей. Их влияние, как бы ни казалось обратное, было велико – она чувствовала свою вину перед ними, дня не проходило, чтобы не чувствовала. Особенно перед папой, сломленным непоправимо. И больше беды она не обрушит на них, она помнила обещание, данное себе когда-то. Это обещание если не руководило ею, то накладывало отпечаток на всё, что она делала, и сейчас она хотела освободить себя. Ещё неизвестно, чем закончится это генеральное сражение, посредством Юлианы назначенное на сегодняшний вечер…
Сроки нового проекта приближались, и сегодня её ждали в молодёжном творческом центре, для подготовки к приезду итальянцев. В течение недели дети будут брать мастер-классы у художников, музыкантов, участвовать в выставках и концертах. Если бы не всё случившееся, её мысли были бы заняты только проектом, - ещё и поэтому она попросила Юлиану сказать Андрею, что прилетает сегодня. Это был знак для него... Ей нужно было время, ей нужен был один этот день, а она чувствовала, знала – он придёт, едва она окажется в Москве.
Едва вернувшись из Италии, она прислушивалась к себе, боясь ощутить, как просачивается прежняя усталость. Борьба отнимает много сил – но с кем и за что она борется, в последние перед отпуском дни уже всё чаще скрывалось в многоточии. Возможно, после того, как ей открылось отношение Андрея к сыну, это стало не таким безупречным и ясным; возможно, зёрна сомнения, с которым она боролась, всё же проросли.
Коля, как и мама, ещё не зная о перемене в ней, пытался запутать всё ещё больше, но она слушала его, подперев кулачком щёку и грустно улыбаясь. Он говорил, говорил… Андрей не удовлетворится его «признанием», выяснит, как зовут её дочку, дату рождения, то, что Коля женат… Всё это уже было обдумано ею, и лишь однажды прежняя тревога зашевелилась в душе – когда Коля упомянул о возможном обращении Андрея к закону, - но почти сразу же Катя почувствовала, что и это к лучшему. Пусть Андрей проявит себя, откроется до конца – глотнув свежего воздуха, ей будет легче разговаривать с ним, она устала от этой маски, раздвоенности, недосказанности… Она так долго бесплодно мечтала о том, чтобы он стал самим собой, чтобы наконец начал говорить ей правду – какой бы она ни была… И сейчас это стало неизбежным.
Оставив Аличе у Яны, она с Колей поехала в фонд. Идя за ним по двору, замедлила шаги и подняла глаза – к окнам, из которых когда-то смотрела на мир. В свои предыдущие приезды сюда она запрещала себе это делать, теперь открыто смотрела – вот форточка на кухне приотворена, и усиливающийся ветер раскачивает незнакомые занавески… нет, наверное, просто жалюзи.
Ветер уже бросал песок в лицо; Катя зажмурилась и отвернулась. «Да быстрей ты, дождь сейчас пойдёт», - подгонял её Зорькин, ведь до гаража ещё целый квартал.
В пять часов она забрала Алису и на своей машине уехала домой.
***
…Его разбудил телефонный звонок. Переставая быть частью сна, он становился частью реальности – и жизни. Андрей открыл глаза и с удивлением понял, что не умер. Всё ещё не веря, что мир впустил его после вчерашнего апогея защитного безумия, но по инерции ещё тем же, вчерашним, тоном он ответил на звонок.
…- Ну… ну… это всё? Нет, я же сказал вчера, что нет… Пусть перенесёт… Я буду дома!.. Нет, звонить мне не надо, я это тоже говорил… никуда я не поеду, я сказал – дома, Малиновский!..
С раздражением он забросил трубку куда-то за голову, поднялся и, переступая через следы вчерашней битвы с самим собой (рубашка, пиджак, брюки – в разных концах комнаты), пошёл в душ. Обойдётся Малиновский без правды, и так слишком умён стал…
Пока брился, он сердито промывал и встряхивал бритву: взять детей и уехать, и пусть они все здесь остаются со своими заботами, советами… Но потом встал под ледяной душ, и замолчало всё прежнее внутри, и он слышал уже совсем другой голос. Голос совести и вины, голос, которого он боялся, который заглушал алкоголем. Снова запекло в глазах, в груди, даже плечи, словно иголками, покалывало…
И погода за окном, пока он был в ванной, непоправимо изменилась. Потемнело; серое небо уже копило в себе заряды, но ветер пока всухую бушевал, заставляя дрожать стёкла. Опять необъяснимое ощущение мелькнуло, ощущение жизни. Жизни, которую несла в себе вода; новое дыхание и свежесть чувствовались и в ветре, который, выродившись в начале лета в плавленый, кисловатый, вязкий воздух, теперь, словно опомнившись и извиняясь за опоздание, рвал форточку, стучался в дом. Внутренне радуясь ветру, Андрей тем не менее прошёл по квартире и бережно закрыл форточки во всех окнах. Он так и не привык к квартире настолько, чтобы забыть, что с ней связано, а теперь будет охранять её пуще прежнего…
Ожидаемый звонок, приглушённый подушкой, застал его, когда он прикручивал ручку последнего, в спальне, окна. На ходу собирая с пола разбросанные вещи, он подошёл к кровати и отыскал за подушкой телефон.
- Андрей, в чём дело? Почему ты не в «Зималетто»?
- У меня дела.
- Ты знаешь, что Торнтон ждёт тебя?
- Знаю. Я попросил Ларису перенести встречу.
- Но…
- Пап. Я знаю, что делаю. И мне надоел этот контроль. – Он глубоко вдохнул и мягко, но без капли шутливости в тоне добавил: – Ты должен дать мне карт-бланш.
Он не ошибся. Неожиданно добродушно, хоть и несколько удивлённо, отец поинтересовался:
- Карт-бланш? А ты уверен, что готов?
- Да, уверен. И я хорошо подумал, если ты об этом. И давно понял, что могу справиться с «Зималетто» сам… Ты можешь возвращаться в Лондон и спокойно заниматься своими делами.
- Торнтон…
- Торнтон глуп, папа, - вновь перебил его Андрей. – Я не знаю, что наговорил ему Хмелин, но он всё ещё надеется, что дело выгорит. Ты в «Зималетто»? Ты говорил с ним?
- Ещё нет.
- Не говори. Это бессмысленно. Надо дать ему понять, что тема слияния закрыта. Самое большее, что мы можем сделать, - предоставить ему консультацию по модернизации производства, которым он так восхищался.
После паузы отец спросил:
- Так ты не приедешь?
- Нет… Пап, ты помнишь, ты когда-то потребовал от меня сделать выбор. Я его сделал; он оказался ошибочным. Я хочу всё исправить, и мне нужно время. Только и всего.
- Если это касается семьи, ты должен всё рассказать нам.
- Расскажу. Недолго осталось. Вы всё узнаете. – «В любом случае», - подумал он.
Несколько обескураженный, отец не стал задавать больше вопросов и отключился. Андрей некоторое время постоял неподвижно, затем снова стал нажимать на кнопки. Но неудачно: телефон нужного ему человека был отключён. Но это и к лучшему, сначала он должен увидеть её… их…
Одеваясь, он поглядывал на часы. Пил кофе стоя, обжигаясь быстрыми глотками. Вышел из квартиры задолго до того времени, которое диктовал здравый смысл. Но хватит уже здравого смысла, ни на что не дал он сил: ни на правильный выбор, ни на то, чтоб его принять, но за это спасибо… И теперь за всё это предстоит заплатить гораздо больше, чем за пару часов по парковочному талону. А он хочет быть как можно ближе, он и так слишком долго, непоправимо долго - был далеко.
И он не будет больше обмирать, как вчера, как позавчера, при мысли об этом и спасаться алкоголем, размораживая свой страх. Быть может, настало уже время и самому согреть кого-то…
Он приехал в аэропорт около пяти. Определённое время пришлось подождать, но он был спокоен. И лишь когда самолёт прилетел, почувствовал нарастающие волнение и нежность.
Он поднялся по пандусу наверх и пошёл к зданию аэровокзала. У входа уже толпились люди. Внезапно хлынул ливень, и вся толпа устремилась внутрь. Андрей остался под козырьком и смотрел на выходивших. Косые, расхлябанные ветром струи заливали стеклянную стену, и он, почти приникнув лицом к стеклу, пытался рассмотреть прибывающих внутри зала, время от времени оборачиваясь к выходу. В какой-то момент из здания вышла группа людей, и от неё отделилась девочка – лет двух, не больше. Весело смеясь, она выбежала под ливень, пока встревожившаяся мать не вернула её под зонт, к себе на руки. Андрей перевёл дыхание.
Толпа редела, и постепенно у выхода восстановилась обычная картина, а дождь и вовсе оставил минимум людей. Пробегая невидящими глазами по высокому темноволосому человеку в вымокшей куртке, они были равнодушны к нему и его горькому счастью, их не волновали чужая жизнь и чужие проблемы. Юлиана, похоже, была в числе таких людей – почти враждебных, считающих, что он должен заплатить одиночеством. На её воображаемом лице он читал сейчас злорадство – в тот момент, когда вчера утром она, получается, лгала ему, что Катя прилетает сегодня. А Катя прилетела вчера… прилетит завтра… может быть, она вообще никогда не прилетит.
Когда он понял, что дольше стоять бессмысленно, что его надежда снова была глупа, ослабевшими руками он вынул из кармана телефон, но в последнюю секунду передумал и набрал другой номер. На этот раз ему повезло.
- Дима, я хочу прямо сейчас приехать к тебе в офис. Это возможно?
- Конечно. Ты где?
- В Домодедово. Если на выезде не будет пробки, полчаса по Каширке, и я у тебя.
- Хорошо. Я подожду. Даже если будет пробка, - усмехнулся Дмитрий Кораблёв, добрый знакомый Андрея и хороший адвокат…
…Через час, выслушав его у себя в кабинете, Дмитрий повертел в пальцах ручку.
- Что ж, ситуация простая и сложная одновременно. Вся загвоздка в том, не будет ли препятствий для общения с ребёнком.
- Ну, спасибо. А я-то думал…
- Не юродствуй, я же сказал, и сложно, и просто. Ты говорил с ней?
- Нет ещё. Но есть основания предполагать, что препятствия – будут…
- Тогда один выход: суд. И это если она в принципе не будет отрицать факт отцовства. - Дмитрий откинулся на спинку стула, положив ногу на ногу и покусывая ручку.
- А если будет?.. Ты только пойми меня правильно, я не хочу никаких судов. Я очень сильно обидел эту женщину и просто хочу понять, могу ли хоть что-то рассчитывать…
- Всё в её руках, Андрей. Если она против, придётся смириться.
- Как можно с этим смириться, Дима?
- Андрей, я говорю только о том, что в моей компетенции. Если не отступишься, в суд может подать она. И, если будет отрицать факт отцовства, у тебя никаких шансов, кроме того, который ты не хочешь использовать.
- Что именно?
- Встречный иск об установлении отцовства. Экспертиза, – он пожал плечами, внимательно глядя на него.
Андрею стало не по себе. Он быстро попрощался и ушёл.
Выйдя из здания, где находилась контора Кораблёва, - бывшего промышленного здания, в котором когда-то размещался один из цехов, - он немного постоял у машины. Дождь почти закончился, в непрояснившемся небе, в отличие от утра, чувствовалась бесконечная, глухая безнадёжность. Он лишился даже эфемерной поддержки – поддержки Юлианы; вероятно, она решила отойти в сторону – Катя надавила на неё. Но имеет ли он право давить на Катю? Имеет ли он право вообще на какую бы то ни было поддержку?
…Господи, как ему плохо и хорошо. Он растерял всё, кроме своей, теперь уже двойной, запретной любви… А это так много. Совсем недавно он тосковал о ней, он ведь уже знал, что может, может, он только не успел испытать её...
И в свой бывший дом он поехал не потому, что обычно искал опору в Кире. Он хотел увидеть сына, почувствовать его доверчивость, свою способность защитить его.
Но, уже остановив машину у подъезда, он вспомнил о том, что узнал от Юлианы о Кире. Он больше не нужен ей – так почему же сейчас, сегодня это его не радует?.. Память о зависимости жива… Неужели ему непременно нужно было мучить кого-то, чтобы чувствовать нужным себя. Он готов был причинить боль Кате, он отрекался от неё, чтобы только избавиться от собственной боли, от сознания, что ей безразлично всё, что касается его. Выкрикнув эту правду, он разуверялся в ней и надежда вспыхивала с новой силой… А всё, как всегда, было проще. Разве то, о чём он узнал так поздно, не спасало его разом – от всего?
…Увидев его, Кира удивилась. За её плечом тепло улыбалась Адель. Он поздоровался с ней, и она тут же пошла в детскую за Артёмом.
- Ужинать будешь?
- Нет, спасибо. Я только повидаться, ненадолго.
Впервые он не жалел, что пока не может на равных говорить с сыном, что даёт ему только свой голос, улыбку, тепло. Всё это казалось сейчас достаточным, цельным – он вспоминал, как жил мечтой о будущей близости с сыном, настоящей, полной, не понимая, что эта близость возникла с той минуты, когда тот появился на свет.
Артём чувствовал что-то и не отходил от отца, а Андрей с трудом выпускал его из объятий. Кира, поначалу занимавшаяся своими делами, в конце концов осталась в гостиной и с нечитаемым лицом наблюдала за ними. Артём уже привычно собирал пирамидку, длинные быстрые пальчики уверенно скользили по гладким разноцветным кружкам.
- У тебя всё в порядке? – как бы между прочим спросила Кира.
- Не совсем, - помедлив, ответил он. – Но я справлюсь.
- Я могу чем-то помочь? – Он услышал волнение в её голосе и поднял голову.
- Нет… ты и так достаточно мне помогала.
- Да. Но, как выяснилось, моя помощь была тебе не нужна, - не выдержала она.
- Как выяснилось, и у тебя всё было не так однозначно? - не выдержал он.
Она побледнела; несколько минут они молча смотрели друг на друга.
- Ты упрекаешь меня? – тихо спросила она. – Жданов, ты – меня – упрекаешь?
- Нет-нет, ну что ты. Какие упрёки… Во всём виноват только я.
- Кажется, ты сомневаешься? – Бледность в её лице стала уступать место румянцу. – Ты? Причинивший мне столько зла? Путавшийся со своей идиоткой секретаршей, приживший от неё ребёнка?..
Испугавшись собственных слов, она внезапно быстро встала и устремилась к двери, но Андрей прыжком вскочил на ноги и настиг её у двери.
- С этого места поподробней, пожалуйста, - тяжело дыша, прошептал он.
- Я ничего не знаю. Не знаю, ты слышишь меня?.. Я не хотела, это неправда…
- Нет, правда. И я хочу, чтобы ты рассказала мне… сейчас же, всё…
- Но я действительно ничего не знаю! Пусти, мне больно!.. Я… я видела её! Не Катю – твою дочь! Она похожа… похожа на неё… и на тебя, Жданов, она очень на тебя похожа! Я захотела узнать точно, Адель помогла мне. У ребёнка фамилия и отчество Пушкарёвой, она родилась пятого октября, это всё, что я знаю, и отпусти меня! Отпусти меня наконец!..
Она выкрикнула это тоскливым шёпотом, в глазах стояли слёзы. Андрей убрал руку и отступил назад.
- Прости меня. Прости, пожалуйста…
- Ну, сколько можно, Андрей. Сколько можно просить прощения, которое не нужно тебе.
- Нет, нужно. Ты не понимаешь… Всё изменилось. Я действительно раскаиваюсь. Просто нам нужно время, я уже понял. И ты тоже поймёшь… Обязательно поймёшь, по-другому не может быть.
- Вечное дежа вю… А теперь скажи, что никогда больше не обидишь меня. Ну?.. Андрей?..
Он молча отошёл к Артёму и снова опустился рядом с ним на пол. Взял его на руки и прижал к себе. Киры уже не было в комнате. Эта игра когда-нибудь отпустит их, отпустит навсегда.
…И опять он выходил откуда-то, так и не найдя покоя. И опять он видел дождливое небо, которое уже, казалось, жалело его. Ночь, скорая ночь, пугала неприкаянных, пугала его. И было только одно место на земле, где он мог найти приют, не он сам, но его сердце. И он гнал туда машину – не потому, что так было нужно, не по обязанности и даже не в тоске, а потому, что его сердце, несмотря ни на что, было воодушевлено…
Такой родной, автономный уголок – размытые дождём обочины, сбитый за лето, в трещинах, асфальт. Ворота, калитка… Всё видится чётче, чем обычно, как будто вычищено, промыто…
Поколебавшись минуту, он всё же достал телефон. Не хотел он нарушать их покой, вторгаться в их единственное убежище, как враг, как разрушитель.
И она ответила ему.
- Катя, я у твоего дома. Впусти меня, пожалуйста… Я надолго не задержу.
И то ли потому, что в его голосе было что-то такое, что заставило её согласиться, то ли потому, что она ждала его, - она сказала: «Хорошо. Я сейчас выйду».
Протяжно скрипнула калитка, и тут же открылся его взгляду за Катиным плечом сказочный мир. Кустарники, о которых он мечтал, уже отцвели – но появилось новое, яркое, ошеломляющее. Георгины – растушёванными стрелками, похожие на морские существа, розовые, малиновые, белые; фиолетовые и жёлтые астры; голубые, кремовые хризантемы, тёмно-бордовые розы и ярко-красные гладиолусы… Кружащий голову аромат, манящий, усиленный запахом земли и травы после дождя…
Как это сочеталось с ней самой, как это было похоже на неё. Куда его обёрточно-яркому, а на самом деле бесцветному и только ждущего наполнения миру до этого радостного, полного, обещающего многоцветья. Может быть, есть люди, для которых это притяжение обманчиво, и, едва попытавшись, они отступают, поняв, что это – не их мир. Но его, Андрея Жданова, это концентрированное пространство всегда гостеприимно впускало, даже в самые безнадёжные минуты, когда она сама этого не хотела, и он становился его частью, а может быть, даже дополнял его - ведь и у него было с собой немножко солнца. Вот почему его всегда интересовало всё, что касалось её, вот почему его тянуло к ней – словно всё это было предназначено для него, ждало.
…Он посмотрел Кате в глаза. Всё это время не сводившая с него прямого взгляда, она чуть склонила голову. Лицо её было светло и спокойно.
И он внезапно успокоился тоже.
- Катя, я хочу увидеть Алису. Я хочу поговорить с тобой.
…И вновь она была так сильна своей молчаливой стойкостью, всеми теми чувствами, которые отражались в одних только её глазах.
- Входи, - сказала она и отступила в сторону. Он сделал шаг и оказался в Стране Чудес… Недаром с первой минуты он так хотел попасть сюда. В страну, где росла его дочь.
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Кому что. 
Вот правда - сформулировала то, чего я не могла 
Вот умеешь ты... (с) 
